Книга Лазури
Шрифт:
Меня пробрал страх. Что это — голем, чудовище? Откуда оно взялось, что ему нужно, как с ним справиться, наконец?! Соу уже была на ногах, щелкнула пальцами — ножницы, лежавшие на полу, вспыхнули и легли ей в руку, но на лице у нее я впервые увидел неуверенность и — страх. И я вполне ее понимал.
Оставалось последнее средство. Я прибегал к нему всего один раз, и воспоминания о нем остались самые неприятные. Однако другого выхода явно не было.
— Соу, отойди!
— Но, мастер…
— Я попробую разбудить гимны. Забери медиума!
Сосредоточившись, я послал внутрь зов… и тут Мегу, неожиданно выгнувшись в сторону, изо всех сил двинула мне локтем в глаз. От боли и неожиданности я с бранью разжал руки, оттолкнув меня, она перескочила
— Нет!!! — заорал я, как кретин, бросаясь следом, хотя ясно уже было, что я не успеваю — ни я, ни Соу. Быстрее ветра Мегу подскочила к кукле, упала перед ней на колени, обняла за шею, притянула к себе.
И черные змеи бессильно опали, истлев невесомым прахом.
* * *
Молодой человек ждал.
Скрючившись в три погибели, он сидел на полу над разложенным походным верстачком, то и дело машинально отряхивая пальцы от невесомых опилок. Инструменты, лежавшие перед ним, были похожи на пьяный кошмар полубезумного слесаря. Или маньяка-патологоанатома. Каждый из них в свое время обошелся ему в довольно круглую сумму, благо денежная проблема уже не стояла перед ним так остро, как в прежние дни, и каждый раз токарь, к которому он обращался, смотрел на него как на больного. Крохотные лобзики и лучковые пилы с дико выгнутыми рамами, приспособить которые к доске не смог бы даже магистр топологии, странно выглядящие зажимы и маленький шлифовальный станок с электрическим приводом — все они были изготовлены по его заказу и его чертежам, для чего ему пришлось основательно подучить инженерную графику. Разумеется, он справился.
Теперь же, когда он наконец приступил к работе, она продвигалась далеко не так быстро, как ему хотелось бы. Но все же продвигалась. И это было хорошо. Тусклый ночник, горевший на стене, бросал лучи на стол, где тускло поблескивал какой-то металлический предмет. Блеклый зайчик щекотал глаза, но молодой человек знал, что это блестит, и не обращал внимания. Притерпелся за вечер.
Не то чтобы он настолько смирился с окружающей действительностью. Просто встать и убрать предмет было бы чревато полной потерей вдохновения на сегодня.
Отвлекаться нельзя…
Предмет, зажатый в небольшую струбцину на верстаке, выглядел странно в этой холостяцкой квартире, непонятным образом балансировавшей между категориями «захламленной» и «опустошенной»: видно было, что хозяин дома привык жить по-спартански, если не сказать категоричнее. То, на что пристально глядел молодой человек, было осколком совершенно другого мира, ни одним местом с этой квартирой не соприкасающегося.
Ну посудите сами, с какой стати молодому театральному костюмеру и начинащему приобретать известность частному портному играть в куклы?
Его рука, стиснув кусок пемзы, медленно заходила по шершавой поверхности дерева. Туда-сюда, туда-сюда… Было в этом что-то медитативное — он заметил это уже давно. Время от времени он даже намеренно прибегал к этому, как сейчас. Это расслабляло и делало мысли плавными. Он вспомнил Питера Клеменцу, любившего мыть свой «кадиллак» во время раздумий. Пожалуй, похоже…
Вот и теперь он тоже сидел и ждал, когда вернется то самое чувство, вспугнутое недавно вздорной мыслью, чувство, когда руки сами движутся, вырезая и соскабливая, повинуясь кристально чистой до невидимости ниточке — «так надо»! Без него можно было лишь устранять мелкие недочеты — полировать, шкурить, наводить глянец… как сейчас.
Он отложил пемзу и раскрутил струбцину. Собранный из мелких деталей небольшой деревянный шар с двумя отверстиями, лежавший у него на ладони, приятно грел кожу. Хмуря брови, молодой человек покрутил его то так, то этак, придирчиво посмотрел на свет сквозь него и наконец, удовлетворенно хмыкнув, придвинул к себе небольшую, плотно закупоренную баночку. Крышка со вздохом отошла, по комнате распространился едкий запах нитролака.
Оценивающе сощурясь, он обмакнул кисточку в банку и осторожно
провел по дереву первую пахучую полосу.Когда звуки и краски вернулись в выздоравливающий мир, а перед ним вдруг оказалось несколько дорог вместо одной, ведущей на дно, он решил не выбирать — то есть выбрать все сразу и идти по ним одновременно. Он знал, что ему придется туго, и туго пришлось, да так, что порой небо с овчинку казалось — нелегко быть студентом, модельером и менеджером одновременно. Несколько месяцев он напоминал ходячий скелет, прежде чем привык: от него остались одни глаза, и те какие-то тощие. Но он давно научился стискивать зубы — в кои-то веки терпение было благом, а не пороком. Вскоре о нем, прежде вызывавшем у окружающих насмешливую жалость, заговорили как о «парне со стальными яйцами», поражаясь, как он ухитряется все успевать. Друзья из театра то и дело устраивали на его квартиру разбойные нападения, предводительствуемые грозной Сайто-тян, воинственно потрясающей свертком с горячей пищей и лекарствами. Она постоянно сидела на шее у Сакамото-сан, пытаясь спровадить его то на Хоккайдо, на горячие источники, то в какой-то профилакторий, то просто в отпуск — лишь бы он перестал колыхаться от ветра и хоть немного отъелся. Наконец пару недель назад он сдался и взял отгул на три дня. Сайто-тян всю неделю была как именинница. А потом все началось заново… хе-хе.
Ну не объяснять же ей, что он просто запретил себе уставать, в самом деле?
Ведь осталось одно дело, незаконченное, но близящееся к концу, близящееся…
Ровным слоем, плавно и четко, чтобы дерево не боялось воды… Эту часть своей жизни Сакурада Джун не раскрывал ни перед кем — даже перед родной сестрой, которая и так уже терялась в догадках, чем это занимается ее непутевый Джун-кун. Почти весь свой первый заработок он отослал ей по почте — после того, как сумел привести мысли в порядок и перестать дышать, как загнанная лошадь. Его костюмы оказались ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хороши. Каким-то образом Нори все же дозналась, что анонимный перевод исходил от него, и прислала возмущенное письмо, требуя, чтобы он занялся собой, а не тратил на нее деньги — ему они, дескать, все равно нужнее. Вместо ответа он отослал ей еще три перевода. Она еще раз попыталась его вразумить, потом, видимо, поняла, что толку не добьется, и смирилась.
Много ли ему надо, в самом деле. А она и так очень многое для него сделала. Так будет справедливо.
Он вообще стал очень щепетильным в вопросах справедливости — сам не понимая, почему, — после того, как мир обрел второе дыхание. После того, как случилось то, чего случиться не могло, а маленькие девочки с бездонными глазами вернулись туда, откуда пришли. В Мир, Что Завел. Мир его юного альтер эго. Rozen Maiden ушли навсегда, расколотив его жизнь взребезги и вновь собрав из осколков нечто новое, странное и в своей непонятности прекрасное. Вспоминать об этом было не больно — лишь легкая грусть пропитывала чистые и светлые воспоминания о тех семи днях, когда кукла в рубиновом платье жила у него дома. Даже память о странной девочке в синем, что звала его «мастером», не была горькой. И Шинку, и Соусейсеки были счастливы в своей Вселенной. Пусть же будут счастливы и далее.
Казалось, все отныне будет хорошо. Все будут жить долго и счастливо.
Но потом пришло беспокойство. Он долго не понимал его причины, пытаясь игнорировать, отвлекаться на что-нибудь, размышлять о кораблях, капустных пирогах и тому подобной фигне, а оно все не уходило и разрасталось, обретая форму. И однажды оно ее таки обрело.
Это произошло в колледже, на паре по химии. Одногруппники говорили, что он весь побледнел и будто окаменел, а потом вдруг резко встал и ушел, прямо посреди пары, не собрав вещи и не сказав ни слова. Может, так оно и было — во всяком случае, профессор еще долгое время как-то странно на него косился. Сам он помнил только как шел по аллее какого-то парка, зимний ветер хлестал его по лицу, а внутри будто кто-то повернул тумблер «понимание» в положение «ON».