Кларисса Оукс

Стоя у гакаборта, а точнее облокотившись на него, Джек Обри смотрел на кильватерный след фрегата – тот тянулся не слишком далеко и не особо выделялся на глади прозрачного сине-зелёного моря; впрочем, для столь лёгкого ветерка борозда была приличная. Судно только что сделало поворот и шло левым галсом, и, как Джек и ожидал, на следе была странная зазубрина там, где натуго выбрали и уложили шкоты – своенравный корабль немного рыскнул, невзирая на все усилия рулевого.

Джек знал «Сюрприз» лучше, чем любой из кораблей, на которых ему приходилось служить: ещё в бытность мичманом его пороли за нарушение дисциплины в каюте, над которой он сейчас стоял, а в качестве капитана этого корабля он сам нередко использовал грубую силу, чтобы объяснить юным фендрикам, что на корабле можно, а что нет.

Он прослужил на этом фрегате много лет и любил его даже больше, чем первый вверенный ему корабль; любил не как военное судно или боевую машину, потому что даже когда Джек впервые взошёл на борт «Сюрприза», тот не впечатлял размером и боевой мощью.

Теперь же, после двадцати с лишним лет войны, когда стандартные фрегаты уже вооружались тридцатью восемью или тридцатью шестью восемнадцатифунтовыми пушками и имели водоизмещение в тысячу тонн, шестисоттонный «Сюрприз» с его двадцатью восемью девятифунтовками безнадёжно отставал. Собственно говоря, все суда этого класса, как и сам «Сюрприз», уже были либо проданы, либо разобраны, так что в строю не осталось ни одного, в то время как французские и американские верфи невероятно быстро наращивали свою мощь. Нет, Джек любил «Сюрприз» именно как корабль, быстрый и манёвренный, который в умелых руках мог обогнать любое известное ему судно с прямым парусным вооружением, особенно в бейдевинд. «Сюрприз» помог ему поправить пошатнувшееся положение, когда они оба оказались не у дел – Джека вытурили со службы, а корабль выставили на продажу – и Обри стал ходить на нём в качестве капера. Конечно, это сразу немного подогрело его любовь, но истинной её причиной было всё же искреннее восхищение самим кораблём, его ходом и всеми теми бесчисленными мелкими особенностями, которые и составляли его сущность. К тому же сейчас Джек был не только капитаном, но и владельцем судна, потому что Мэтьюрин, корабельный хирург, в своё время купивший выставленный на продажу фрегат, недавно согласился уступить его Обри. И что ещё более важно, они оба, корабль и человек, снова состояли в списках флота – Обри восстановили в чине после исключительно блестящей операции по захвату французского фрегата (а также избрания в парламент), а «Сюрприз» получил статус судна, зафрахтованного Его Величеством – не то, что было раньше, но всё равно неплохо.

Первым заданием «Сюрприза» в этом путешествии должна была стать доставка Обри и Мэтьюрина, который являлся не только медиком, но и агентом разведки, на западное побережье Южной Америки, с целью помешать французам заключить союз со стремящимися к независимости чилийцами и перуанцами и склонить симпатии последних в сторону Англии. А так как Испания формально считалась союзником Британской империи, действовать предполагалось под личиной каперов, нападая на промышляющих в южных морях американских китобоев и купцов, а также на французские суда, которые могут встретиться в восточной части Тихого океана.

Но этот план был сорван из-за высокопоставленного, чрезвычайно высокопоставленного и до сих пор не выявленного предателя в Кабинете Министров, поэтому операцию пришлось отложить. Обри и Мэтьюрина отправили на совершенно другое задание в Южно-Китайское море, так что с «Сюрпризом», укомплектованным прежней каперской командой и под командованием джекова первого лейтенанта Тома Пуллингса, они тайно встретились на другом конце мира в устье пролива Салибабу, 4 градуса северной широты и 127 восточной долготы. Оттуда они отправили свои призы в Кантон под конвоем «Муската утешения», восхитительного небольшого корабля, одолженного капитану Обри губернатором Явы, а сами проследовали на «Сюрпризе» в Новый Южный Уэльс, в бухту Сиднея, где Обри надеялся пополнить припасы и произвести важные ремонтные работы перед путешествием в Южную Америку и далее, а Мэтьюрин – познакомиться с чудесами природы антиподов, в частности, увидеть Ornithorhynchus paradoxus, то есть утконоса.

К несчастью, губернатор был в отъезде, и если надежды Обри пошли прахом из-за враждебности местных чиновников, то воплощение стивеновых мечтаний едва не стоило тому жизни, потому что возмущённый утконос, которого неосторожная рука схватила прямо в разгар брачных игр, всадил в неё ядовитые шпоры. Неудачная поездка в безрадостные и безлюдные края.

Но теперь ненавистные каторжные земли скрылись далеко на западе, вокруг была только чёткая линия горизонта, и Джек снова находился в своём привычном мире, на борту собственного любимого корабля.

Стивен исключительно быстро оправился от того болезненного состояния, когда он был отёкший, оглохший, ослепший и едва двигался. Цвет его лица сменился со свинцовой синевы на привычную желтоватую бледность. Сейчас было слышно, как он играет в каюте на виолончели развесёлую пьеску, которую сочинил по случаю рождения дочери.

Джек улыбнулся, думая о друге – он был очень сильно к нему привязан – но после пары тактов сказал себе: «Не представляю, как из Стивена вышел такой любящий отец. Он прирождённый холостяк – никакого представления о домашнем уюте и семейной жизни – совершенно не приспособлен для женитьбы, и менее всего на такой женщине, как Диана. Она, без сомнения, блистательное создание, прекрасная наездница и ей нет равных в бильярде и висте, но имеет склонность к крупной игре и некоторому разгулу – частенько проявляет строптивость – в любом случае, мало подходит Стивену — в ней нет книжной мудрости – больше увлечена разведением лошадей. И всё же они произвели на свет ребёнка. Ещё и девочку!»

Кильватерный след теперь уходил вдаль безукоризненно прямой линией. Джек после паузы продолжил мысль: «Он очень хотел иметь дочь, я знаю, и хорошо, что теперь она у него есть. Главное, чтобы она не оказалась для него чем-то вроде утконоса». Он бы, наверное, добавил ещё соображений на тему женитьбы и отношений между мужчинами и женщинами, отцами и детьми, зачастую никудышных, но его мысли прервал крик Дэвиджа:

– Уложить снасти!

«Уложить снасти». Команда

была отдана машинально, небрежно, в ней не было необходимости, потому что после поворота оверштаг матросы, как само собой разумеющееся, начали быстро сворачивать бегучий такелаж, брасы и булини, как сотни раз до этого. Да, они сопровождали работу разговорами чаще, чем обычно принято на военных судах, но делали свою работу аккуратнее многих. Но без этой команды чего-то не хватало бы, какой-то крохотной частички флотской обрядности, на которой держалась корабельная жизнь.

«Жизнь в море – что может быть лучше?» – думал Джек. И действительно, в настоящий момент у него было всё, о чём можно мечтать: хороший и вполне сносно снаряжённый корабль (потому что вернувшийся губернатор успел сделать за несколько дней всё возможное), прекрасная команда из бывших моряков Королевского флота, приватиров и контрабандистов, лучших в своём деле, курс на остров Пасхи и тысячи миль плавания по синему морю. А прежде всего — он восстановлен в чине, и, хотя «Сюрприз» уже не был судном Его Величества в полном смысле слова, его будущее, как и будущее Джека как морского офицера было гарантировано, насколько вообще можно рассуждать о гарантии в таких тонких материях. Скорее всего, по возвращении на родину его ждёт назначение: увы, не на фрегат, фрегаты он уже перерос – но, вероятно, на линейный корабль. Возможно, даже коммодором небольшой отдельной эскадры. В любом случае, в не таком уж далёком будущем он станет адмиралом, тем более что это звание получают скорее за старшинство и за то, что удалось до него дожить, а не за заслуги. А тот факт, что Обри был членом парламента от Милпорта (гнилое местечко, подарок от кузена Эдварда), означал, что он вне зависимости от собственных заслуг почти наверняка поднимет свой флаг, ещё находясь на службе. Гнилое местечко или нет, а голос в парламенте это голос в парламенте.

Он осознавал это с того самого момента, когда в «Газетт» напечатали, что капитан Королевского флота Джон Обри восстановлен в списках с прежним чином и старшинством и назначен на тридцатидвухпушечный фрегат «Диана», и это наполняло всю его массивную фигуру непреходящим счастьем. А сейчас у него была и другая внезапная причина для радости: его друг чудесным образом выздоровел. «Почему же меня так всё бесит, чёрт возьми?» – спросил он сам себя.

Пробило пять склянок. Малыш Рид, вахтенный мичман, метнулся к кормовым поручням, а вслед за ним старшина-рулевой с лагом и катушкой. Лаг с плеском упал в воду, линь потянулся прямо за кормой. «Давай», – произнёс старшина сиплым голосом заядлого любителя пожевать табак, и Рид поднёс к глазам двадцативосьмисекундные песочные часы. Наконец он внятно и пронзительно крикнул: «Время!». «Три и полтора, приятель», – прохрипел старшина.

Рид лукаво взглянул на капитана, но, заметив мрачное и замкнутое выражение его лица, прошёл вперёд и доложил Дэвиджу: «Три узла и полтора фатома, сэр, с вашего позволения», – но достаточно громко и повернувшись к корме.

Кильватерный след вытягивался быстрее, чем Джек ранее предсказывал – отсюда этот лукавый взгляд. «Как с утра вышел из себя, так до сих пор не могу успокоиться, как сварливый старик. Какой позор!» – сказал тот сам себе и продолжил размышлять.

Глубокая привязанность с Стивену никак не мешала Обри временами испытывать по его поводу не менее сильное недовольство, иногда даже подолгу. Для быстрого и качественного переоснащения корабля прежде всего требовалось установить хорошие отношения с местной колониальной администрацией, которая была настроена категорически против ирландцев и католиков (Ботани-Бэй был переполнен участниками восстания Объединенных ирландцев девяносто седьмого года). В подобных условиях само присутствие Стивена, человека вспыльчивого, отчасти ирландца и несомненно католика сделало это невозможным. Справедливости ради, не столько само присутствие, сколько тот факт, что он ответил на оскорбление после обеда в доме губернатора в самый первый день их пребывания в поселении для ссыльных. Кровью залило все ступени из батского известняка. Джеку пришлось неделями сталкиваться с препятствиями и притеснениями со стороны чиновников: возмутительный досмотр корабля якобы в поисках сбежавших каторжников, задержание шлюпок, арест подвыпивших членов команды, получивших увольнение на берег – и только после возвращения губернатора Джеку удалось положить этому конец, дав обещание, что никто из каторжан не покинет Порт-Джексон на борту «Сюрприза».

Едва ли беднягу Стивена можно было винить за несчастные обстоятельства его рождения или за ответ на столь серьёзное оскорбление; но в чём он действительно был виноват – и Джек не мог найти этому оправдания – так это в том, что Стивен, даже не подумав посоветоваться с ним, спланировал побег своего бывшего слуги Падина Колмана, такого же паписта и в ещё большей степени ирландца (потому что он говорил только на родном языке), чей смертный приговор за кражу из аптеки лауданума, к которому он пристрастился на службе у Стивена, смягчили до отправки на каторгу в Новый Южный Уэльс. Джека поставили обо всём в известность, когда он был измотан работой и последними приготовлениями к отплытию, неописуемо раздосадован женским легкомыслием, своенравием и бесстыдством, а также страдал излишней желчью от официальных обедов в условиях непереносимой жары. И он был насколько возмущён, что это поставило их дружбу под угрозу. Побег случился во время суматохи после столкновения Мэтьюрина с утконосом, и в настоящий момент Падин находился на борту. Это случилось с согласия его хозяина и всей команды; но формально капитан Обри своего слова не нарушал, потому что беглец был не из Порт-Джексона, а из Вуло-Вуло, а это день пути на север. Но для себя Джек понимал, что это чистой воды отговорка; и в любом случае, выходило, что им воспользовались, а он этого страшно не любил.