Катья
Шрифт:
Верзила сел, удивленно посмотрел на нее, затем на Валентина.
– Валька, так не пойдет! Мы же вместе хотели загудеть...
– Я сказала, убирайся отсюда, – грубо крикнула Катя.
Валентин молча, словно его это не касалось, продолжал сидеть за столом.
Верзила еще что-то канючил, жаловался на неверных друзей, на свою жалкую судьбу, но все-таки оделся и, уходя, подмигнул Валентину:
– Ну держись, она такое выделывает...
Валентин внимательно смотрел на Катю. За те восемь лет, что она его не видела, он изменился. Две длинные морщины вокруг рта, раньше еле заметные, теперь углубились и придавали лицу некую медальную значительность. Он отрастил волосы и, словно мафиози из итальянского фильма, зачесывал их гладко назад. Тогда он
Ну что ж, Катенька, вот и на твоей улице праздник! – подумалось ей. – Гуляй, девочка. Вспомни годы слез, побег из дома, унижения, голод, избиения, крики по ночам, чувство вины, обиду, тяжелой ношей преследующую тебя каждый день. Свое развращенное, слишком рано приученное к наслаждениям тело, которое ты пыталась наказать, валяясь с грязными бродягами по параднякам. Вот он перед тобой, твой мучитель! Твой бог! Твоя детская любовь! Сегодня ты можешь делать с ним что хочешь, радуйся, Катенька!
Но веселиться не хотелось. Она двинулась к стулу, Валентин поймал ее за руку и резко потянул к себе. Он целовал ее в шею, грудь, крепко прижимая большими ладонями к себе. От него пахло как прежде, и от этого знакомого запаха Катя ослабела. Сколько лет она мечтала оказаться в его объятиях, как часто хотелось почувствовать силу и твердость его рук, ощутить боль и сладостное головокружение от его настойчивой и жаркой ласки! И сколько она плакала, думая о том, что этого никогда не случится.
Катя закрыла глаза. И снова его губы, его пальцы, как много лет назад, делали с ней что хотели, и она, уже ни о чем не думая, погрузилась в это странное слияние прошлого и настоящего.
ГЛАВА 33
Я вернулась в гостиницу около пяти. Дэвида в номере не было. Дежурный, молодой индус с чалмой на голове, сказал, что работает с трех часов дня, и с тех пор не видел, чтобы мой «брат» выходил. Значит, он ушел раньше, но куда?
Наверное, на пляж, решила я и, приняв душ, легла.
То, что сегодня произошло у нас с Валентином, озадачило меня. Мне было приятно его внимание, минутами казалось, что он всерьез увлекся мною или действительно, как сам часто повторял, соскучился. Я лихорадочно обдумывала, как спросить о паспортах, несколько раз даже отвечала невпопад. Он сразу серьезнел и интересовался, что меня беспокоит. Вот тут-то бы и рассказать ему о Дэвиде и о побеге, но я не решалась, потому что никак не могла придумать мало-мальски правдоподобную историю, оправдывающую мое безумие. А если ему признаться в любви к семнадцатилетнему сыну моего мужа – неизвестно, как он к этому отнесется.
В наши дни тринадцати-четырнадцатилетние мальчишки и девчонки занимаются сексом почти открыто, родители закрывают глаза на это. А оральный секс среди продвинутых американских подростков вопринимается как норма. Ни у кого, кроме моралистов, это не вызывает особого порицания. В школах открыто выдают презервативы, тем самым узаконивая секс между несовершеннолетними. Но если кто-то узнает, что тридцатилетняя женщина спит с семнадцатилетним мальчишкой, общество сочтет ее преступницей и постарается посадить в тюрьму! При этом государство шестнадцатилетним в некоторых штатах позволяет получать водительские права, считая этот возраст достаточно взрослым, а в восемнадцать лет берет на службу в армию. То есть для того, чтобы убивать, они достаточно взрослые, а для того, чтобы любить – еще не доросли! Ханжеская страна!
Надо подождать, успокаивала я себя. Вернусь в гостиницу, в спокойной обстановке все обдумаю и при следующей встрече попрошу. Кого-кого, а Валентина такого рода «порок», как связь с несовершеннолетним, не будет шокировать. Хотя люди с годами меняются, и, как известно, что позволено Юпитеру, не позволено...
Когда мы лежали в его огромной спальне на широченной старинной кровати с балдахином и он расслабленно затих, прижавшись щекой к моему животу, я спросила:
– Ты хоть немного
любил меня... тогда?Он помолчал, затем тихо переспросил:
– Тогда... любил ли я тебя? – и замолчал.
Пауза была настолько долгой, что я думала, он уже забыл о вопросе.
– Да. Любил... – вдруг задумчиво произнес он. – Но узнал об этом только здесь. И не сразу. Когда я возвращался домой после ночи за баранкой такси, долго не мог уснуть. Как усталая лошадь. Меня душила злоба: Америка оказалась совсем не такой, какой я себе ее представлял. Здесь на Брайтоне я снял студию, куда приволок с мусорки два матраса и стул. Это все, что было в этой комнате, которую я называл своим гробом. Комодом для белья мне служили четыре чемодана, с которыми я приехал. Туда я сваливал чистую и грязную одежду. С утра яркое солнце светило мне прямо в глаза, у меня не было сил и желания купить занавески. Но не это было главное, нищета меня не пугала, я знал, что это временно. Другое доводило меня почти до слез: я не привык так тяжело работать. От усталости я ненавидел Нью-Йорк, людей, себя – идиота, который придумал авантюру с отъездом. Вот в такие тяжелые предрассветные часы я вспоминал Москву. И тебя. И какое у тебя всегда было прохладное и бесконечно длинное тело, когда я его целовал. Мне уже было не так жарко, перед глазами останавливалось мелькание домов и улиц, которые я проехал за ночь. Мысли о тебе заменяли мне снотворное и молитвы. С твоим именем я засыпал, с ним просыпался. Тогда мне хотелось, чтобы ты была рядом... И тогда я тебя любил.
Он замолчал, затем отодвинулся и перевернулся на спину. Я увидела его глаза, они были печальными и влажными. На щеке, которой он прижимался ко мне, горело розовое круглое пятно.
– Я мог позвать тебя сюда, ты бы примчалась, – глядя куда-то в потолок, продолжил он. – Наверняка, я был в этом уверен. Но это был тяжелый период, я был в говне, а ты жила в другом мире, где знала другого Вальку. Если бы ты увидела меня тогда, потеряла бы ко мне интерес. А мне так нравилось, что ты меня любила...
Он замолчал. Я вспомнила свои первые годы в Нью-Йорке. Если бы кому-то удалось заснять мою тогдашнюю жизнь на пленку и показать мне перед отъездом, я бы никогда не решилась эмигрировать.
Возможно, ты и прав, и я разлюбила бы тебя, не совладав с неустроенностью новой жизни. Никому не дано знать, что с ним могло бы произойти, если бы события развивались по-другому. Но когда ты неожиданно исчез, я очень страдала. Я так тебя любила, что предпочла бы быть с тобой в нищете и унижениях иммиграции, вместо боли и обиды, мучивших меня еще много лет.
Ты этого не знал, и я не скажу тебе об этом теперь.
Любовь девочки, а затем молодой женщины, которую ты так просто выбрасывал из своей жизни, осталась в другом городе, в другой стране. Как это ни банально, но прошлое действительно принадлежит прошлому, а у нашего будущего пути не пересекаются, как они по странной случайности не пересеклись в Нью-Йорке за первые пять лет после моего приезда.
Наша встреча, мне почему-то так кажется, должна была произойти именно сейчас и только для того, чтобы поставить точку в той истории, которую мы когда-то прожили не до конца. Прощай, моя любовь, божество моего порочного детства. Тебе еще, правда, осталось завершить начатое мною много лет назад падение. Жаль, что ты об этом не знаешь, но как только я получу паспорта (а у меня нет никакого сомнения, что ты мне поможешь достать их), мы расстанемся с тобой, и теперь уже точно – навсегда...
Я и не заметила, как уснула. А когда проснулась, в длинном окне под потолком уже было темно. Номер освещался узким лучом из ванной, где я оставила свет. Сколько же я проспала? Часы показывали 9:38. Я села на кровати. В номере было тихо. Дэвид еще не вернулся, и это было странно. Вспомнилось его жалобное лицо утром, когда он попросил меня прийти назад побыстрее. Наверное, долго ждал, затем обиделся и решил выйти прогуляться. Но куда? Он не знает Бруклина, никогда не был на Манхеттене или другом районе Нью-Йорка. Днем мальчишка мог пойти на пляж, а затем...