Касатка
Шрифт:
– Говоришь, не возись со старухами, - медленно проговорил я, задетый почти безоговорочным тоном Босова.
– Но они ведь тоже наши, живые люди. Создавали колхоз.
В войну сами впрягались в плуги и пахали косогоры. Нет, Матвей, без них мы и себя не поймем, своей настоящей и будущей жизни. Не будь их, если на то пошло, и нас бы с тобою не было. Ни тебя - председателя, ни меня корреспондента. Со всеми нашими идеями. Когда-то вот так нырнешь в омут, без памяти, - и закружит, не успеешь всплыть...
– Странно...
– о чем-то размышляя вслух, не слушая меня, вдруг забеспокоился и привстал
– Очень странно. Омут, память... Постой, постой-ка!
Ты действительно помогал строить забор Касатке?
– Да.
– Но ее хата запланирована под снос. Мы ведь предупреждали! Нет, эта старуха нас уморит.
– Босов вышел и, возбуждаясь, заложив руки за спину, начал вышагивать по кабинету.
– Значит, внушения не помогают. Придется малость проучить ее, употребить власть. Оказывается, нужно и силой приобщать людей к новому быту. До тех пор, пока сами не убедятся в его преимуществах...
А ты проповедуешь абстрактный гуманизм. Ну рассуди: с каким умом она тратится, городит забор? Ведь осенью все равно разберем. Ну ответь: есть этому разумное объяснение?!
– Об этом я и пришел поговорить с тобою.
Босов перестал ходить, выпрямился, сунул руки в карманы пиджака, искоса, сверху вниз скользнул по мне удивленным взглядом. Затем он потрогал узел галстука, медленно приблизился к дивану, на котором я продолжал сидеть, тоже сел, откинулся на спинку и, заложив ногу за ногу, с нарочитым спокойствием выдавил:
– Давай. Я к твоим услугам.
– Лицо его сделалось постным.
– Пойми, Матвей: она почти всю жизнь прожила у Чичикина кургана. Оттуда проводила на войну мужа, сына в армию, а дочь в Калмыкию. Там все ее беды и все радости. Неужели требуются здесь еще какие-нибудь объяснения?
Босов переменил позу и склонил голову, о чем-то раздумывая. С нажимом заговорил:
– Но пусть и она войдет в наше положение... осознает колхозные интересы. У каждого своя, и подчас нелегкая судьба. Если я буду учитывать желания всех, всех до одного, тогда, согласись, я не смогу как руководитель принимать никаких решений. Очевидно, Федор Максимович, каждому из нас необходимо в чем-то поступаться личными интересами.
– На этот раз, Матвей, она не поступится. Это свыше ее сил. Я ее понял. Пойми и ты.
– Не могу!
– дернулся Босов.
– Понимаю, но не могу! Мы вообще планируем со временем снести весь переулок. Торчат пять хат на отшибе. Ни к селу ни к городу.
А комплекс надо притянуть поближе к хутору. Женщины закончили дойку и спокойно разошлись по домам. Управляться с хозяйством, с детишками.
– Ничего, пройдут лишний километр.
– В день три раза туда и обратно по километру - не много ли наберется за год?
– с раздражением бросил он.
– Подсчитай-ка в уме... Да это не разговор. Дело даже не в этом.
– А в чем?
– Нельзя, Федор Максимович. Обыкновенное человеческое: нельзя! Мы уже настроились, на правлении решили. Не могу!
Босов вынул пачку сигарет и закурил. Дым обволакивал его сердитое, ставшее жестким лицо, струился к потолку. Оказывается, он упрям. Невольно пришел на ум тот мужичок, в дверях просивший его подписать накладную.
"Может и не уступить", - мелькнула мысль. Я представил себе разочарование, возможные
беды Касатки и решил, что настал момент пустить в ход мой последний довод в ее пользу. Как бы он ни отнесся к нему, не отступлю, буду настаивать на своем.– Не хочешь... Значит, не хочешь ей помочь. А она ведь тебя спасла.
Босов в упор, с непониманием уставился на меня:
– Спасла? От чего?
– От смерти, Матвей...
Я рассказал ему историю, услышанную от матери, во всех подробностях, упомянул и о своей потерянной тюбетейке, о том, как его мать и Касатка пололи в паре... Сигарета в руке Босова подрагивала и дымилась, пепел нагорал, осыпался ему на колени, но он вовсе не замечал этого и сидел, держа руку перед собой. Огонь припек ему пальцы, он вздрогнул и машинально швырнул окурок в угол. Губы его, твердо сжатые, понемногу белели. Когда я кончил, он встряхнулся, медленно, как в забытьи, поднялся с дивана.
– Впервые слышу. Невероятно... Она никогда мне не напомнила об этом. Ни-ког-да, - по слогам растянул Босов.
Он подошел к столу, зачем-то заглянул в откидной календарь, поморщился, перевернул страницу - и опять вернулся к дивану, неуклюжей длинной тенью застыл напротив меня.
– Я и представить себе не мог... Выходит, она как бы мать нам.
– Думай как хочешь.
– Невероятно! Мы ведь с тобой, Федя, дважды родились.
– Он впервые назвал меня по имени.
– Из-под самых колес... из лап смерти младенцев выхватить. Но почему она молчала? Да, конечно. Она считает это обычным случаем. Ясно. А другая бы... другая бы выгоду из этого извлекла. Всем растрезвонила бы. Не так?
– Не берусь судить о других. О ней же скажу: она всегда так поступала. Иначе просто не мыслила, не могла жить.
– Да, да... Я понял!
– сказал Босов.
Он отошел к столу, сел в кресло и, облокотившись, подпер голову сжатыми кулаками, погрузился в свои размышления. Я не мешал ему думать, молчал.
Босов пошевелился, поднял на меня сильно заблестевшие, влажные глаза:
– Как она живет?
– Нормально. Огород ухожен, пенсию приносят вовремя... Вообще она ни на что не жалуется.
– Дрова есть?
– Кончаются. Осталось на неделю топить.
– Дам команду - привезут, - сказал Босов.
– Надо к ней и самому заехать: может, она еще в чем-нибудь нуждается.
Не меняя позы, он закрыл глаза, посидел так, затем встряхнулся и, словно бы самому себе удивляясь, оперся ладонями о край стола, налег на него грудью.
– Ах, черт возьми! Как-то неудобно получилось. Вертишься, хлопочешь и что-то, конечно, упускаешь... Ты вот сидишь и, наверное, сейчас осуждаешь меня, да?
– Босов старался глядеть мимо меня, глаза его теперь казались остекленелыми.
Я не ответил ему.
– Попробуй войти в мое положение. Говорю тебе, разрываюсь. Ни дня, ни ночи не хватает.
– И совсем, как бывало в детстве, запустил пальцы в русый чуб и тихо, доверительно пожаловался: - Трудно, Федя. Устал. Взять бы отпуск и недельки на две махнуть на Черное море, позагорать! Я уже три года подряд вкалываю без отпусков...
Слушай, а ей муку дают?
– Дают. Мука хорошая... отбойная.
– На своей мельнице мелем. Удачно вальцы настроили.
Мы помолчали.