Изолятор
Шрифт:
— Кого же из них вы намерены пригласить? — уточнил Обновленский.
— Кто я такой, Игорь Петрович? — доверительно спросил Перчик. — Чтоб вы знали, я маленький человек, мелкая сошка. Зачем мне Бобровский или Кизелов? Чтобы меня ненароком приняли за другого? Или чтоб моя Асечка громче плакала, слушая его душещипательную речь?.. Коля, кто тебя защищает?
Услышав свое имя, Седенков вздрогнул и тут же ответил:
— Матвей Филипыч Цыпкин.
— Вот его и я приглашу. Кто слышал о Цыпкине? Никто не слышал. Такой адвокат для меня сущее золото. Вам понятно?
— Понятно, Аркадий Самойлович. А кого вы мне посоветуете?
— Вам бы я посоветовал пригласить Колодизнера. Он дока по части любых дел о взяточничестве, будь то дача или брача взятки. Что вас еще интересует, мон шер?
— Скажите, Аркадий Самойлович, если, допустим, какой-то человек совершил нечто противозаконное, даже не подозревая о том, что за это судят, он ведь не считается преступником?
— К сожалению, считается... Незнание закона, Игорь Петрович, не освобождает от ответственности. При вынесении приговора суд принимает во внимание степень осознанности действий обвиняемого, но от этого преступление не превращается в проступок. Я, кажется, огорчил
— Да, прямо скажу, не обрадовали... — Обновленский вздохнул. — Угостите меня сигаретой, Аркадий Самойлович?
— Между нами, девочками, говоря, это уже одиннадцатая!
Ну и жмот этот Перчик, брезгливо поморщился Обновленский, каждую сигарету считает. Вот пачка вонючей «Примы» стоит четырнадцать копеек, а он трясется над ней, точно Плюшкин. Эх, люди, люди, кто вас придумал такими?.. Нет, он, Обновленский, долго не выдержит в этом, если так можно выразиться, изысканном обществе. Как бы от них избавиться? Идея! Игорь Петрович потребует, чтобы ему предоставили отдельную камеру, и, таким образом, избавится от необходимости лицезреть этих подонков общества. Скучно ему не будет, ибо он воспользуется здешней библиотекой и посвятит досуг изучению иностранных языков. Он давно собирался отправиться в туристическую поездку, чтобы побывать в Монте-Карло, а с активным знанием языка можно понять в сто раз больше, чем с помощью одной затурканной переводчицы на двадцать пять любопытных туристов. Что же касается трудностей, то Игоря Петровича они не пугают. Он где-то читал, что революционеры в царских застенках укрепляли дух неустанной работой над собой...
— Вы не подумайте, что я пожалел сигарету, — после паузы заметил Перчик. — Для меня курево важнее хлеба. На выписку я беру пятьдесят пачек в месяц и едва-едва укладываюсь.
— Я ваш неоплатный должник, Аркадий Самойлович, — любезным тоном ответил Обновленский. — Не представляю, что бы я делал без вашей помощи... Вы случайно не знаете, большой этот изолятор?
— Очень большой, Игорь Петрович, в нем 999 камер.
— Интересно, почему, не тысяча?
— Говорят, строили на тысячу, но по окончании строительства автора проекта замуровали в одной из камер.
— Черт знает что! — Обновленский вздрогнул от ужаса. — Что хотят, то и творят! Возмутительно!
— Да, мон шер, возмутительно, — спокойно согласился Перчик. — Человек строил, старался угодить заказчику, а вместо благодарности нашел свою смерть. Фрайштадт прав: часто мы надеемся на одно, а получаем совсем другое...
— А что же семья? — перебил Обновленский. — Неужели не протестовала, не писала в Москву и не подняла всех на ноги?
— Кто их знает? — Перчик пожал плечами. — Давно это было. Ведь тюрьма построена при Александре II!
— И все камеры одинаковые?
— Примерно одинаковые, Игорь Петрович. В мужских сидят по четыре — шесть человек, в женском корпусе по-другому — двадцать пять в камере. А что?
— Так, ничего... Значит все камеры общие, отдельных нет?
— Есть и одиночки...
— Не знаете, кому подать заявление?
— Этого, думаю, будет маловато, — Перчик засмеялся. — Когда вас приговорят к смертной казни, после суда сразу получите одиночку.
— Меня казнить? — дико взвизгнул Обновленский. — За что? Я честный человек!
— Ну-ну, распетушился... Вы что, шуток не понимаете?
— Ничего себе шутки! — не сразу успокоился Обновленский. — От подобных шуток с ума сойдешь.
— Это у вас с непривычки, — дружелюбно объяснил Перчик. — Так вернемся к теме беседы. Одиночки, мон шер, в нашем дорогом изоляторе являются привилегией смертников. Там они ждут решения своей участи.
— Аркадий Самойлович, у вас не найдется писчей бумаги? — спросил Обновленский, пытаясь изменить направление разговора. — Хочу, знаете ли, набросать несколько писем друзьям и родственникам.
— Мон шер, о чем вы говорите? — Перчик сокрушенно покачал головой. — Какие тут письма? Чтобы вы знали, подследственные в изоляторе правом свободной переписки не пользуются. Понятно?
Обновленский сухо кивнул и посмотрел в окно. Итак, идея с отдельной камерой лопнула, надежда на помощь адвоката откладывается на неопределенный срок, и в довершение всех бед его полностью лишили связи с внешним миром. Черт бы побрал Бархатова с его дурацким советом написать жалобу на усатого лейтенанта! Не сделай он такой несусветной глупости, все осталось бы по-прежнему, и Игорь Петрович спокойно довел дело до логического конца. Страшно подумать... Что же с ним будет? Значит, незнание закона не освобождает от ответственности. Хорошо, что он никогда не называл определенной суммы и брал деньги только в конвертах. Каждая больная платила ему от пятидесяти до ста рублей в зависимости от того, сколько называли знакомые. Платили вперед, но может ли это иметь значение? Причем платили ему добровольно, понимаете, д-о-б-р-о-в-о-л-ь-н-о! Никто никогда не докажет, что доктор Обновленский хотя бы единожды принудил больную к даче подарка. Кстати, массу подарков, правда не в денежном, а в натуральном выражении, он получил от совершенно незнакомых больных и от их родственников. Ну что в том плохого? Ведь у него золотые руки. Почему он не должен принимать подарки? Ведь берут все! И берут не от нужды, а потому что так принято...
А может быть, все-таки не надо было брать? Его отец и мать — тоже прекрасные медики — и не брали. Но ведь жили они при других порядках, ютились в переполненной коммунальной квартире, по утрам выстаивали очередь в уборную, перебивались с хлеба на квас, нюхали цветочки на загородных массовках и не помышляли о большем. Теперь другие времена. Игорь Петрович, слава богу, узнал жизнь на уровне мировых стандартов. Чего ради он должен влачить жалкое существование и отказываться от элементарных радостей жизни, от автомобиля, фирменной одежды, женщин, ресторанов, дорогих курортов и прочих светских развлечений? Что он — монах? Черт возьми, почему начальству не приходит в голову, что для разных людей должны быть и разные правила жизни? Пусть те, кто умеет довольствоваться малым, живут на зарплату и не берут того, что само плывет в руки, это их личное дело. А он брал, потому что нуждался. На каком основании шофер автобуса после шестимесячных курсов зарабатывает намного больше кандидата медицинских наук? Должны же, наконец, понять эту несуразность! А если не понять, то по крайней мере учесть
данное обстоятельство... Но главное, пожалуй, не в этом. Скольким тысячам людей он оказывал помощь без всякой надежды на вознаграждение? Их и сосчитать невозможно. Они живы, здоровы, счастливы, работают, рожают детей и со слезами на глазах вспоминают Игоря Петровича, которому обязаны буквально всем. Это ли не лучшее подтверждение того, что сам доктор Обновленский — человек на своем месте, полезный член общества, по заслугам окруженный уважением коллег и признательных пациентов? Разве бывают на свете абсолютно безупречные люди? Чушь собачья, таких нет в помине! Каждый из нас состоит как бы из двух половинок: одна хорошая, а другая — плохая. Суть, конечно, не в конструкции человеческой личности, а в том, что мы, порой не отдавая себе отчета, одновременно творим добро и зло. Но когда рано или поздно наступает момент расплаты за все, нами содеянное, кто-то обязан подытожить не только зло, но и добро. Разве не так? Почему в древности правосудие изображалось в виде весов? Именно поэтому, здесь не может быть двух мнений. Надо полагать, древние были не глупее нас. Они бы ни за что не посадили Игоря Петровича в следственный изолятор вместе с Седенковым, Хамалетдиновым и Перчиком. Интересно, как бы они с ним поступили? Очень просто: отобрали бы незаконно полученные деньги и выпороли бы, как Сидорову козу, чтобы впредь не совершал глупостей. Разве не так? И отправили бы на прежнее место работы, раз он, Обновленский, признанный мастер своего дела. В результате у Игоря Петровича пострадали бы только карман и попенгаген, а это, если задуматься, сущий пустяк по сравнению с тем, что готовит ему капитан Кабанов. Ему невдомек, что люди раскошеливаются не от широкой души, а желая получить товары и услуги высшего качества. Боже, как он ненавидит этого дурня! Если Игорю Петровичу повезет и ему попадутся интеллигентные судьи, они, надо полагать, поймут, что он ни в чем не виноват. Ну, а в самом наихудшем случае он учтет точку зрения Перчика и авторитетного мыслителя по фамилии Фрайштадт, Признаться ведь никогда не поздно...— Аркадий Самойлович, будьте добры, дайте мне еще одну сигаретку, — попросил Обновленский. — Это будет двенадцатая.
5
Хаким Абдрашитович Хамалетдинов как в детстве, так и во взрослом состоянии не брал в руки ни газет, ни книг, читал только афиши, в обыденной обстановке, мягко выражаясь, не страдал многословием, а его творческая работа вообще не требовала произносить какие-либо слова. Следователь, на свою беду принявший к производству его уголовное дело, вначале удивлялся, затем негодовал, подозревая Хамалетдинова в тонком коварстве, а позднее смирился и мало-помалу привык к Хакиму Абдрашитовичу, за три месяца их знакомства говорившему только «да» или «нет». В конце предварительного следствия Хаким Абдрашитович ни с того, ни с сего выговорил целое предложение: «Шайтан попутал!», чем привел следователя в неописуемый восторг.
Элементарное мышление свойственно всем без исключения высшим животным, суть только в том, на каком уровне и в каких формах оно проявляется. Мышление Хамалетдинова осуществлялось, бесспорно, на биологическом уровне и носило в основном чувственные формы, сводясь к ощущениям, восприятиям и представлениям.
Наиболее часто Хамалетдинову виделся аттракцион «Мотогонки на вертикальной стене», вместе с которым он тридцать лет кочевал из города в город, подобно Дзампано из кинофильма Феллини «Дорога». Сам по себе аттракцион снаружи походил на балаганчик, но в действительности общим у них было только шапито — разборная конструкция, состоявшая из мачты, лебедки, тросов, креплений и брезента. Основной частью аттракциона служила деревянная бочка диаметром 10,4 метра и высотой 5 метров, в которой происходили мотоциклетные гонки. Когда труппа прибывала в очередной город, она оформляла разрешение на установку аттракциона (обычно или на рынке, или в городском парке культуры и отдыха) и тут же приступала к сборке. Сперва на землю укладывались мощные лаги, затем из пятнадцати секций собирали бочку, стягивали ее специальными металлическими болтами и тросами, после чего внутри настилали дощатый пол, а напоследок — маленький трек шириной всего-навсего 75 сантиметров. Когда эта работа заканчивалась, в центре бочки устанавливали мачту с лебедкой и переходили к творческо-коммерческой деятельности. С помощью магнитофона и громкоговорителей в аттракцион зазывали зрителей и давали представление. По лестнице, у которой стоял контролер, отбиравший входные билеты, зрители поднимались на галерею, расположенную вокруг бочки, где они могли стоять в три ряда, не мешая друг другу, ибо сама галерея была ступенчатой конструкции. Когда собиралось достаточно народа, открывалась наружная дверь, в бочку входил конферансье, объявлявший о начале аттракциона, и представлял зрителям рядового артиста-мотоциклиста. Артист раскланивался, заводил мотоцикл, делал круг по полу, круг на треке и взлетал на вертикальную стену, где ездил между белой и красной линиями, время от времени отрывая руки от руля мотоцикла. Заезд продолжался примерно тридцать секунд, после чего артист слезал с мотоцикла, выключал зажигание и снова раскланивался под рев и аплодисменты публики. Затем конферансье объявлял выступление художественного руководителя аттракциона, который взлетал на стену с ходу, миновав лишь половину длины трека, ездил вообще без рук, вставал во весь рост на полном ходу, перекидывал ногу через мотоциклетную раму и проделывал ряд других манипуляций, демонстрируя ошеломленным зрителям виртуозную технику езды и завидное бесстрашие. Художественный руководитель выступал чуть меньше минуты, раскланивался, и тут же конферансье объявлял о начале мотогонок. Рядовой артист выезжал первым, а вслед за ним стартовал художественный руководитель, который в отличие от своего помощника ехал не по прямой, а делал «горки» и «бочки», имитируя набор скорости, после чего обгонял его, что и служило кульминацией зрелища. Все представление занимало не более десяти минут, но за свои тридцать копеек зрители получали массу удовольствий и острых ощущений: мотоциклы работали без глушителей, из выхлопной трубы непрерывно вылетал сноп пламени, поражавший воображение не только подростков, но и взрослых обывателей, над бочкой стоял адский треск и грохот, а когда художественный руководитель делал "горку", публика в ужасе ахала, пребывая в твердой уверенности, что артист непременно убьется насмерть и за компанию прихватит с собой два-три десятка местных граждан.