Чтение онлайн

Отец понуро сидел в кресле, будто это его не касалось.

— Папа, что она говорит! Я должна быть там! Это же предательство — бросить человека в трудную минуту!

— Вы поглядите на нее! — опять закричала мать. — Да кто он тебе? Муж, что ли?

— Да, да! — почти закричала девочка. — Он мне сегодня предложение сделал!

— Отец, ты слышишь, что она говорит? Что же ты молчишь?! Может, они уже и впрямь муж и жена!

Никита Игнатич встал и молча вышел во двор. Через несколько минут вернулся и, увидев одетую по-дорожному Олю, сказал: «Поехали, дочка!» Во дворе стояла очень хорошо сохранившаяся «Волга» «Газ-21». Хлопнув дверьми, отец с дочерью выехали на дорогу.

— А что, насчет «мужа» и «жены» правда?» — спросил уже в машине отец.

— Я не думаю, что это серьезно,

но Иван мне сегодня сказал: «Выходи-ка за меня замуж».

— А ты?

— А что я? Для меня это было полной неожиданностью, да при том я еще не могу выходить замуж.

— Почему?

— Мне мама сказала; я еще не могу рожать детей.

— Ого, куда хватила, рожать детей, ты еще сама ребенок, а потом, чтобы выйти замуж, надо как минимум полюбить человека!

— Вот как, допустим, ты, — съязвила дочь.

Отец молчал минуту, а потом, будто не услышав реплики, сказал:

— А может, ты его любишь?

— Не знаю, но мне с ним хорошо.

Въехали в Старый Крым.

— Где живут, помнишь?

— Конечно, улица Октябрьская 119, почти рядом домик Грина.

Спустились ниже и на углу, заросший садом, большой серой глыбой высветился фарами дом, в котором во всех окнах и на веранде горел свет.

— Вот его дом, — сказала Оля.

Глава седьмая

Ранним утром, когда петух пропел свою первую побудку, новоиспеченный пенсионер Виктор Иванович Сердюченко, после того, как управился со своей живностью — выгнал корову, телку и двух коз в стадо, решил прогуляться по небольшому таежному выступу, уходившему северным широким концом далеко в тайгу, а южным — как рогом, упиравшимся в небольшой изгиб местной речушки без названия. Кто ее называл Искринкою, кто Журавушкой, в общем, каждый по-своему, а бежала она, огибая выступы горных пород, скал, а то и просто камней, откуда-то издалека, чуть ли не с предгорий Кузнецкого Алатау. Старики говорят, что раньше речка была полноводной, рыбы водились видимо-невидимо и называлась она Желтый Июс, потом ее называли Кия, в общем, с приходом русских переселенцев старые названия позабылись, а единого местного так и не нашлось. Речка мелела, а сейчас, в жаркие летние месяцы, получая подпитку от таяния льдов и снега в горах, вдруг забурлила, захохотала. Давно Виктор хотел побродить на природе просто так, ради прогулки, посмотреть, полюбоваться.

— Ты чего это так рано? — шепотом спросила Настя, услышав, как муж встал и начал одеваться.

— Не так и рано. Уберусь, потом поброжу, полюбуюсь; хочешь, пойдем вместе?

— Мне только и осталось, что на природу любоваться! Людку в школу, стирки — куча, обед готовить, а поросята?

— Понятно, а я все же пройдусь!

— Ты знаешь, Виктор, мне сегодня сон страшный снился, будто злые духи утащили Егоров самородок. И так какая-то стерва хохотала, что я даже проснулась. Может, надо было ему сказать об этом? Когда там он еще женится, а время идет.

— Я тоже об этом думал, но Егор просил сделать так и именно так, грешно менять его завет. Будем ждать.

— Ждать так, ждать, только ему уже двадцать второй год идет, а он и не думает жениться.

— Однажды думал, что — забыла? Хорошо хоть девка попалась честная, сама о себе все написала. Так сколько там у нее мужиков-то было?

— Ну, заладил, обошлось так и обошлось! А все же за то, что она честно о себе так написала, — не совсем уж она плохая.

— Это ж надо, «до двухсот досчитала, а потом сбилась. Может, ты пятисотый…»!

— Ты говоришь с таким укором, будто все женщины одинаковые!

Загорланил петух.

— Ладно, я пойду, возьму ружье — «для всякого Якова», — сказал Виктор и вышел.

Светало, на востоке забелело небо, из-за черного леса сначала желто-оранжевыми и красно-бурыми оттенками заалел восход. Виктор смотрел на эти чудеса природы и ему казалось, что он сам меняется с изменением небесных цветов. Становилось как-то светло на душе, хотелось что-то делать, и немедленно, хотелось подпрыгнуть высоко в небо, кружить и парить там до самого восхода солнца и радоваться ему, такому чистому, умытому ночною росой.

«Чего это я на старости лет?» —

вдруг подумал Виктор и, зайдя в конюшню, отвязал корову, телку, коз, выгнал во двор, налил пойла свинье, на что та довольно хрюкнула, но не встала — видно, была сыта. Поросята, окружив ее со всех сторон и пригревшись от тела матери, спали безмятежно, разбросав ножки. Ишь ты, каждая тварь, когда сыта, блаженствует», — прошептал Виктор, и в это время в третий раз загорланил петух, да так громко, что даже свинья недовольно хрюкнула.

Подсвистывая и выстреливая кнутом, по улице села собирали стадо пастухи, их было четверо, поэтому гнали они животных сразу по всем улицам.

— Здорово, дядя Витя, — услышал Виктор голос Андрея, совсем юного пастуха, вместе с Иваном вернувшегося из армии.

— Здорово, Андрюха, принимай зверье.

— А Ванька-то далеко уехал?

— В Крыму он сейчас, не знаю, надолго ли.

— Пусть приезжает, вместе трудиться будем, — прокричал, удаляясь, пастух.

«Видно, у Ваньки другая дорога», — подумал Виктор и, вернувшись, взяв ружье, сумку с провиантом, пошел навстречу восходу, мурлыкая какую-то старую фронтовую песню. «Эх, сейчас бы хорошую собаку!» — вслух сказал Виктор и вспомнил лохматого Бурана, которого они с Иваном после смерти Егора забрали к себе и который, не прожив у них и года, исчез куда-то. И даже когда они уже вместе с Яковом сходили-таки к Егоровой избушке, там пса не оказалось, только кот все бегал по чердаку, превратившись в полудикого, не подпуская и близко к себе человека. Как он там сейчас один? Иван обещал принести туда кошку или котят, да не успел, уехал.

Так, задумавшись, Виктор подошел почти вплотную к шумевшей на все лады речке. Обутый в длинные резиновые сапоги, так называемые болотники, он все же долго искал брод, пока, наконец, не перешел на противоположную сторону. Холодная вода и свежесть лесного воздуха заставили накинуть брезентовую штормовку. Поднимаясь все выше и выше по еле заметной, заросшей бурьяном тропке, вышел на довольно ровную громадную ложбину, заросшую, казалось бы, совсем нетронутой таежной растительностью.

«Какая красота и какое богатство! — подумал Виктор, присев на самом верху сопки на упавшую под напором ветра, еще совсем не старую, с мощным стволом сосну, вывернутую с корнем. Теперь солнечный диск, полностью вышедший из-за гор, оказался за спиной нашего путешественника. Виктор из-под солнца мог созерцать весь этот темно-зеленый простор, царство самых разнообразных деревьев от хвойных пород — пихта, ель, кедр — до лиственных: березы, осины, липы, обилия грибов и ягод, множества ручейков, речушек и даже огромного количества больших и малых озер. На многих озерах Виктор бывал зимой, а летом — никогда.

Выросший в этих краях, он все же и не смог слиться сам с этой природой, он не понимал ее так, как, скажем, Настя или хотя бы тот же пастух Андрей. Они понимали тайгу каждый по-своему, а в чем-то до непонятного одинаково. И вот сидел сейчас этот уже пожилой человек на поваленном дереве и смотрел на плотную синеву над огромным лесным простором, на далекий дымок, поднимающийся строго вверх при безветрии, и думал: благо, было у него теперь время подумать о прожитой жизни и о предстоящей. Ему очень хотелось вернуться туда, где он родился, чтобы зарыли его косточки в родную землю, хотя и тут земля была ему родная, но кто придет к его могилке, кто скажет его внукам или даже правнукам: «Вот тут покоится наш дед или прадед». Раньше ему было как-то все равно, на фронте он даже не думал об этом: сам хоронил погибших где придется. Однажды, когда его роту зажали немцы в непролазном болоте и били почти неделю, — хоронили погибших прямо в болоте, придавливая большими глыбами поросшей грязи. А вот сейчас, ближе к старости, он думал об этом и ему ой как не хотелось быть похороненным вот так, как те солдаты — в болоте. В болоте не в болоте — а так, чтобы никто не помнил бы. Уехал Иван, и оборвалась вся надежда на внуков: не будет он никого нянчить у себя на коленях, не защебечут они ему сладкими голосами: «Гу-у-у!». Вдруг совсем недалеко загудел олень, ему откликнулся другой, подальше, и опять все стихло, ни ветринки. «Что-то рано они загудели, — подумал Виктор, — обычно в августе-сентябре».