Иван Сусанин
Шрифт:
— Не ведал я, Оська, что ты моего барина так отблагодаришь. Он к тебе с милостью, а ты от него рыло воротишь. Завра же отправляйся на барское поле!
В голосе Фалея прозвучала угроза.
— Будем на поле, Фалей Кузьмич, — молвила Сусанна. Поняла, что спорить с тиуном — из блохи голенище кроить. Она еще в тот зимний вечер догадалась, что не напрасно Годунов сыпал щедротами. Вотчина у него скудная, мужиков — на пальцах пересчитаешь, каждый — на вес золота. Даже холопы на сторону глаза вострят. Еще в Грачовник [22] сбежал с господского двора Минька. (Не зря теплой шапкой обзавелся).
22
Грачевник —
Всю неделю пахали барское поле, а когда за свое принялись — типун Оське на язык — поморок и в самом деле навалился. Дождь льет и льет! И не день и не два, а другую неделю.
Оська лицом почернел.
— Все сроки уходят. Без хлебушка останемся.
Мужики повалили в храм к батюшке Никодиму. Заказали молебен. Батюшка со всем церковным причтем [23] , пошел кадить поле, но кадило вскоре замокло, дым иссяк, а батюшка, весь промокший до нитки, всё молил и молил Господа ниспослать погожие дни.
23
Причт — духовенство и церковнослужители одного прихода.
А на другой день и впрямь проглянуло солнышко. Довольные мужики, собрав батюшке «гостинчик», кинулись на свои пашни. Но земля-матушка промозглая, и сохи и лошадки вязнут. Надо бы денька три хорошего солнышка, но и без того сроки уходят. С Егория-то уж две седмицы миновало. Тужились мужики, рвали лошаденок и костерили барина:
— Сам-то в вёдро [24] отсеялся, а мы — в самую разгрязь. Дьявол кривой!
Оська налегал на соху, задыхался и, обессилено, падал на колени.
24
Вёдро — сухая, солнечная погода.
— Лошадь веди, — пожалела муженька Сусанна. — А я за соху встану.
Но Оська замотал кудлатой головой.
— Сам как-нибудь… С роздыхом.
Оська стыдился мужиков: и без того насмешничают.
— С твоим роздыхом нам и седмицы [25] не хватит.
Сусанна решительно бралась за соху, а понурый Оська тянул за узду Буланку.
Мужики поглядывали на бабу-оратая [26] и одобрительно говаривали:
— Клад Оське достался. Никакому заправскому мужику не уступит.
25
Седмица — неделя.
26
Оратай — пахарь.
— И как токмо за такого недосилка замуж пошла? Ни рожи, ни кожи.
Никто не ведал причину диковинного замужества Сусанны. А та всегда жалела Оську — за не остывающую любовь и мягкий нрав. Понять ли мужикам неизведанное бабье сердце?
Ванятка всё приглядывался к работе матери, а затем, когда сели ненадолго кусок перехватить, вдруг неожиданно молвил:
— Дозволь мне, матушка, за сохой походить.
— Да ты что, Ванятка? По такой-то земле?
— Дале взлобок идет. Там земля посуше. Дозволь!
Сусанна придирчиво (словно в первый раз) оглядела сына. Рослый, крепенький,
давно уже во многих делах помощник, но за сохой ходить — надо особую сноровку иметь. Сможет ли?— Не осрамишь зачин?
— Буду стараться, маменька. И ты, батя, не тревожься. Веди себе покойно Буланку.
Оська перекрестился на шлемовидные купола сельского храма.
— Не подведи отца, Ванятка.
Сын, следуя примеру отца, поплевал на сухие ладони, взялся за деревянные поручни сохи и тихо произнес:
— С Богом, батя.
Оська взялся левой рукой за узду, ласково прикрикнул на лошадь:
— Но-о-о, Буланка. Пошла, милая!
Лошадь всхрапнула и дернула соху. Наральник [27] острым носком легко вошел в черную землю и вывернул наружу, перевернув на прошлогоднее жнивье (бывший хозяин надела в бега подался) сыроватый пласт.
Оська продолжал ласково понукать Буланку, коя тянула старательно, не виляла, не выскакивала из борозды. А Ванятка размеренно налегал на соху, зорко смотрел под задние ноги лошади, следя за наплывающей, ощетинившейся стерней, дабы не прозевать выямину или трухлявые останки пня, оставшиеся после былой раскорчевки.
27
Наральник — железный наконечник на зубьях сохи, рала.
Соха слегка подпрыгивала в его руках. От свежей борозды, от срезанных наральником диких зазеленевших трав дурманящее пахло.
Тяжела земля! Соленый пот выступил на лице Ванятки, но он всё налегал и налегал на поручни, не слушая возгласа матери:
— Передохни, сынок!
Не передохнул до конца загона. Вот тогда-то выпрямился и оглянулся назад. Борозда протянулась через всё поле прямой черной дорожкой.
Оська посветлел лицом.
— Молодец, Ванятка!
И отец, и мать явно гордились своим сыном, уверенно проложившим на глазах соседних мужиков первую весеннюю борозду…
В сенокос опять заявился в избу тиун.
— На барские луга, Оська, ступай.
Тут уж Сусанна не выдержала:
— И на долго ли?
Фалей ткнул мясистым перстом в небо.
— Коль Господь будет милостив, борзо управимся.
— Да ведаем мы твое борзо, Фалей Кузьмич! Сулил же барин дать нам льготу на два года. Свою косовицу пора зачинать.
Тиун грозно бровью повел: дело ли бабе в мужичий разговор встревать? Оська хоть и хилый, но он хозяин избы.
— Не с тобой калякаю.
Но баба и не подумала отступать.
— Прихворал супруг. На покосе совсем занедужит. Отлежаться ему надо.
Два дня назад Оська полез с бредешком в реку, изловил две щуки и судака, но сам застудился. Теперь лежал на лавке и натужно откашливался.
— Отлежится, — сухо произнес Фалей. — Даю ему один день, и что б за косу!
— Помилуй, Фалей Кузьмич. Не дам мужика гробить! Сама в луга пойду.
— Вот и ладненько, — хмыкнул Фалей. — Ты у нас, Сусанна, за троих мужиков ломишь. Седмицу литовкой помашешь — и на свой покос.
— Ране вернусь, коль за трех мужиков. Да и своего муженька мне надо выхаживать.
— Ну-ну, пригляну за твоей работой.
Сусанна первым делом сбегала к деревенской знахарке, чтоб попоила Оську пользительными настоями и отварами, а уж потом принялась собирать узелок.
К матери ступил Ванятка.
— Ты, матушка, в кручину не впадай. Я завтра же на наш покос выйду. Справлюсь!
Сусанна обняла сына за плечи, поцеловала в щеку и украдкой смахнула со щеки слезу.
— Да помоги тебе Бог!