Иван Болотников
Шрифт:
– Ох и востер! Ладно – валяй в приказ…
А тем временем объезжий голова сидел в душной комнате подьячего и сердито говорил:
– Лихого человека привел в приказ, Силантий Кар-пыч.
– В чем его воровство, Дорофей Фомич? – нехотя проронил подьячий, уткнувшись в бумагу.
Кирьяк откинулся в кресло, обтянутое зеленым сукном, и произнес, поглаживая бороду:
– Возле Яузских ворот на гиль посадских людишек подбивал. О ближнем боярине Борисе Федоровиче срамные речи выкрикивал и государя хулил воровскими словами. Поучил я его маленько возле крепостной стены, – Дорофей при этих словах
Подьячий, не поднимая головы от бумажного столбца, усердно скрипел гусиным пером, брызгая чернилами по столу.
– Мотри, все запиши, Силантий Карпыч.
Подьячий сделал последнюю завитушку в грамотке,
воткнул перо в оловянную чернильницу и только теперь повернулся лицом к объезжему.
– А ты чегой-то опух весь, Дорофей Фомич? И глаз у тебя подбит, и бородища в крови. Уж не тот ли удалец тебя разукрасил?
Дорофей насупился.
– Таких четвертовать надо! Добавь в своей грамотке о злодеяниях гилевщика.
Силантий Карпыч смахнул муху с бумажного листа, протяжно вздохнул и, скрестив руки на животе, проговорил степенно:
– Недосуг мне сейчас, Дорофей Фомич, твое дело слушать.
– Как недосуг? О чем же в грамотке строчил?
– Али впервой здесь, Фомич? Написал приказному дьяку приговорный лист по делу сретенских тяглецов, кои в Съезжей избе воровство учинили. А твое дело обождет.
– Так зачем я тебе битый час о воровском человеке толкую! – загорячился Кирьяк. – Не забывай – парень тот противу государя и Бориса Годунова крамольные речи посадским тяглецам изрекал.
Подьячий хитровато сощурился, вздохнул тягостно.
– На Москве бунташных людей тьма, а нас – всего трое. Нелегко дела преступные вершить. Всему свой черед. Чего ты загорелся вдруг, Дорофей Фомич? Обождать придется. В застенке сейчас тесновато. Пущай покуда в Земском приказе посидит.
«Деньгу вымогает, чернильная душа. Каждый крючок ловит свой кусок. Придется сунуть гривну. Не жаль. Зато гилевщика завтра на дыбу подвесят да ребра выломают. Пусть помнит Кирьяка», – зло подумал объезжий и потянулся за мошной.
– Наслышан я, что царь Федор Иванович задумал к Разбойному приказу прируб пристроить. Прими от меня, Силантий Карпыч, гривну на государево дело.
Подьячий не спеша спрятал деньги в стол.
– Радение твое не забуду, Дорофей Фомич. Ох, чую, неспроста ты на своего парня в великой обиде. Так и быть – помогу тебе. Сегодня же будет бунтовщик в Пыточной.
– Многие лета тебе здравствовать, Силантий Карпыч, – обрадовался Кирьяк.
– Отчего ты от князя Василия Шуйского ушел, мил человек? – вдруг неожиданно спросил подьячий.
– Тут дело непростое.
– Поведай мне свое дело, Дорофей Фомич.
– Потом как-нибудь, – уклончиво ответил Кирьяк.
А про себя подумал: «Мыслимо ли дело о своих грехах
подьячему Разбойного приказа рассказывать. Нет уж, лучше умолчать».
…Сильно разгневался тогда
на своего приказчика князь Василий Шуйский. Кричал, ногой топал:– У меня мужики из вотчины и без того ежедень по лесам разбредаются.
– Так ведь я, князь, из мужиков оброки выколачивал. Супротивничают они, – оправдывался Кирьяк.
– Так оброк нынче не собирают. Не те времена, Доро-фейка. Намедни известил меня староста, что из Березовки после твоего погрома семь мужиков сошли. А куда – неведомо. Прикажу кнутом тебя бить нещадно, пес греховодный! Экий урон моей вотчине нанес.
– Я человек вольный, князь. К тебе на службу сам пришел и кабальной грамотки на себя не писал. Потому стегать меня кнутом не положено.
– В своей вотчине мне все положено. И не тебе меня судить, лиходей.
Василий Иванович звякнул колокольцем. В палату вбежал бойкий молодец.
– Кличь дворовых, Сенька. Дорофейку на козле 91 растяните. Всыпьте ему тридцать плетей за княжьи убытки.
Челядинец метнулся во двор, за холопами, а Кирьяк обиженно фыркнул:
– Верой-правдой тебе служил, князь. Пошто перед холопами меня бесчестишь?
– Наперед будешь знать, как с мужиками дела вершить. Не по тебе, вижу, эта служба. В Разбойном приказе твое место – за воровским людом досматривать. А с крестьянами похитрей надо дельце обставлять. Твоей башке это не под силу. Потому с приказчиков тебя снимаю. Кнута изведаешь – и ступай прочь с моего двора…
– Чего замешкался, Фомич? – вывел Кирьяка из раздумья подьячий.
– Пойду, однако, – поднялся с лавки Дорофей.
– С богом, с богом, Фомич. Зело много у меня дел государевых.
Глава 9 КНЯЗЬ И БОБЫЛЬ
Афоня Шмоток толкался по темным сеням приказа, надеясь увидеть Болотникова. Мимо сновали челобитчики, мелкие приказные люди, истцы и стрельцы. Один из них подозрительно глянул на неказистого мужичонку и схватил его за сермягу.
– Уж не тебя ли я в кабаке видел, человече? Кажись, тебя Кирьяк по голове шмякнул.
«Выходит, Кирьяком супостата кличут», – подумал Афоня и перекрестился.
– Побойся бога, мил человек. Нонче скорбь всенародная по царевичу Дмитрию. Нешто ты – государев служивый в эту пору по кабакам ходишь. Грех, батюшка.
Стрелец что-то буркнул себе под нос и отпустил набожного человека.
Бобыль присел на лавку и стал выжидать. Вскоре он снова увидел Болотникова. В окружении шестерых стрельцов его вывели из приказа во двор. С Ивановской площади государевы люди пошагали к подворью Крутицкого митрополита, а оттуда свернули мимо хором боярина Морозова к Пыточной башне.
«Ох, плохи дела у Иванки», – горестно покачал головой Афоня.
Якушка осерчал: с первого же дня пропали двое ратников. Сказывают, убрели на торг да так и не вернулись. Неужели в бега подались? Едва ли. Афонька Шмоток сам в поход напросился, а Иванка с великой охотой на Воронцовом поле ратному делу обучался. Не иначе, как загуляли в кабаке. Придется кнутом наказать за экую вольность.
Князю о пропавших и словом не обмолвился. Уехал после обеда с ратниками на луг, надеясь, что к вечеру оба страдника вернутся в подклет.