Иван Болотников
Шрифт:
В избу влетел Якушка. Молодцевато тряхнул русыми кудрями и с поклоном спросил:
– Что прикажешь нам с Тимошкой делать, князь?
Андрей Андреевич сбросил с себя кафтан, оставшись
в просторной "белой рубахе. Присел на лавку, забарабанил перстами по столу и вымолвил:
– Будьте возле избы да приготовьте зелейный заряд на глухаря.
Якушка вышел, а бортник подошел к поставцу и принялся потчевать князя:
– Не угодно ли медку спробовать, отец родной?
– Простого не хочу, а бражного ковш выпью.
Матвей спустился в подполье
– Годков пятнадцать берегу, батюшка князь. Токмо шибко крепок медок, в сон поклонит.
– В том беды нет, старик. Притомился я на охоте, прилягу у тебя на лавке. На глухаря пойдешь – разбудишь, – проговорил князь и до дна осушил бражный ковш.
Похвалил деда за добрый мед, растянулся на лавке и вскоре уснул.
«Странный князь. Очами грозен, душой суров, а вот крестьянским ложем не побрезговал», – подумал Матвей и вышел на крыльцо.
Якушка и Тимоха привалились к перилам, зубоскалили.
– Потише, робяты. Князь почивает. Чудной у нас государь, прямо на овчину завалился, – вымолвил бортник.
– Это дело ему свычное. В ливонском походе на земле с ратниками спал. Седло под голову – и храпака, – тепло проговорил Якушка и, вздохнув, добавил: – Но зато и на руку крутоват. Чуть чего не по нему – тогда держись. Голову срубит вгорячах и не перекрестится.
Бортник потоптался на крыльце и снова взялся за дымарь.
К вечеру, когда Матвей во второй раз запалил костер, на заимку притащились дружинники. Злые, голодные, усталые подошли к избе, но здесь их остановил Якушка.
– Здоров будь, Мамон Ерофеич. Удачлив ли поход?
Пятидесятник окинул княжьего любимца сердитым
взглядом и молча махнул рукой.
– А мы вот знатно с князем поохотились. Вишь, сколько дичи набили, – словоохотливо продолжал Якушка. – Чай, есть хотите, ребятушки. Вон старик костер развел. Тащите птицу в огонь. А в избу нельзя: князь почивает.
Ратники и тому рады. Мигом разобрали дичь и понесли к костру. Лишь один Мамон недовольный бродил по заимке.
«Уж не с девкой ли князь в избе услаждается? Принесла его не ко времени нелегкая», – свербила Мамона
неспокойная мысль.
Глава 12 ГЛУХАРИНАЯ ПОТЕХА
Ночь. Глухой, старый, таинственный бор. Горят яркие звезды между вершинами.
Дед Матвей и князь стоят под сосной и слушают. Тимоху и Якушку бортник посоветовал князю не брать. Мошник – птица чуткая, чуть «подшумишь» – и пропадай глухариная потеха.
Еще с вечера осмотрел Матвей княжий самопал и покачал головой. Дробь была мелковата. Трким зарядом крупного мошника не собьешь. Бортник перезарядил самопал своим зелейным припасом.
Тихо в бору. Ветер дремлет в густых вершинах. Но вот на болоте прокричал журавль.
– Скоро зачнется, князь. Должон боровой кулик с тетеркой голос подать, – наклонившись к князю, чуть слышно прошептал Матвей.
И бортник не ошибся. Вскоре из зарослей протяжно и скрипуче отозвался вальдшнеп, а за ним задорно и шумно фыркнул косач и перешел на переливчатое
бормотанье.Андрей Андреевич переступил с ноги на ногу. Под сапогом хрустнула валежина. Матвей предупредительно приставил палец к губам. И вдруг князь услышал, как где-то невдалеке раздалось:
– Дак! Дак!
А затем началось частое щелканье:
– Тэ-ке, тэ-ке, тэ-ке!
«А вот и мошник», – подумал бортник, но князю об этом уже не сказал: при первом колене глухариной песни – упаси бог шелохнуться. Чуть тронешь ветку или сучок треснет – спугнешь птицу.
Охотники замерли. Дед Матвей выждал второго певчего зачина. И вот наконец мошник перешел со щелканья на беспрерывную азартную песнь:
– Чивирь, чивирь, чивирь!
Здесь уже белобрюхий мошник забывает обо всем на свете и ничего не слышит, призывая своей любовной песнью самок. Но вот здесь-то и опасность. Старый бортник помнит, как в прошлую раннюю весну молодые глухарки помешали ему снять с дерева лесного петуха. Приметив крадущегося охотника, птицы с тревожным квохтаньем подлетели к мошнику. Петух перестал токовать, прислушался и, взмахнув широкими крыльями, полетел за молодками в глубь леса. Бортник вернулся на заимку без дичи.
Однако на сей раз квохтанья пока не слышно. А петух продолжал «чивиркать». Подождав, когда мошник вовсе распоется, Матвей тронул князя за рукав кафтана и сторожко, вытягивая, словно журавль, длинные ноги в липовых лаптях, тронулся вперед к веселому песнопевцу. Андрей Андреич, напрягая слух, крепко зажав в руке самопал, потянулся вслед за бортником. Князь волновался. Еще бы! На мошника он идет впервые, а добыть лесного петуха – дело зело нелегкое. Потому, забыв о своем высоком роде, послушно повиновался во всем седовласому смерду…
Внезапно, когда уже охотники приблизились к мошнику, он прервал свое пение и замолк. Князь и старый бортник вновь замерли.
«Ужель нас учуял, или какой зверь мошника спугнул?» – озабоченно подумал бортник.
Прошла минута, вторая. Князю на лицо опустилась еловая лапа. Щекочет зелеными иголками небольшую кудреватую бороду. Но ветку отвести нельзя. Старик строго-настрого наказал еще на заимке: «Ежели петух после чивирканья смолкнет – не шевелись, умри»…
Бортник облегченно вздохнул. Глухарь снова начал токовать. Пронесло. Но чем ближе к мошнику, тем чаще и непролазнее становится бор. Пришлось последние три-четыре сажени преодолевать ползком, под смолистыми пахучими лапами.
Андрей Андреевич порвал суконные порты о сучок, оцарапал лицо и зашиб колено о подвернувшийся пенек, но все же терпеливо полз за стариком.
Но вот и поляна, над которой чуть брезжил рассвет. Глухарь поет совсем близко, почти над самой головой.
Бортник указал князю на высокую старую сосну. У Андрея Андреевича часто колотится сердце, слегка дрожит самопал в руке. Осторожно поднявшись с земли, долго вглядывается в смутные очертания дерева. И вот, слава богу, приметил!
Мошник-песнопевец, широко распустив хвост, вскинул голову и, опустив крылья, ходит взад-вперед по ветке.