Иван Болотников
Шрифт:
– Как опознал, стрельче?
– А я тогда в Воеводской избе был, атаман. Караулил в сенцах, а дверь-то настежь. Жарынь! Воевода к тому ж во хмелю пребывал, все громко пытал да расспрашивал. Вот я и подслушал.
– Добро, стрельче, возьмем тебя в казаки. А теперь ступай, недосуг мне… Черна весть. Есаулы, скликайте круг!
На кругу Болотников ронял сурово:
– Подлая измена на Дону, други! Богдашка Васильев продал нас боярам. Надумал, собака, извести голутвен-ных. Голытьба ему – поперек горла. Мы токмо из Раздор, а уж холуиВасильева
Й загудело, забесновалось тут казачье море. Гнев опалил лица, гнев выхватил из ножен казачьи сабли.
– Смерть Васильеву! – яро выплеснула из себя по-вольница.
– Смерть, други! Казним лютой смертью! – продолжал Болотников. – Завтра же снимемся с Луки и пойдем на Дон. Худое будет наше товарищество, коль иуде язык не вырвем, коль подлую голову его шакалам не кинем. Дон ждет нас, туго там казакам. Голытьба ходит гола и боса, в куренях бессытица. У нас же добра теперь довольно. Хлеба не приесть, вина не припить, зипунов не износить. Так ужель с братьями своими не поделимся, ужель друг за друга не постоим? Зипуны и хлеб ждет все Понизовье. На Дон, атаманы-молодцы!
– На Дон, батька! – мощно грянула повольница.
Выступили на челнах, стругах и конно.
– Доплывем до Камышинки, а там Раздорский шлях рядом, – сказал Болотников.
– А коль стрельцов повстречаем?
– Прорвемся. У нас пищали да пушки. А с берега наступят – конница прикроет. Прорвемся, други!
По Усе растянулся длинный караван из челнов и стругов. Миновав устье, вышли на волжское приволье.
Иван плыл на головном струге. Высокий нос судна украшал черного мореного дуба резной змей-горыныч с широко раскрытой пастью. Здесь же, на кичке, стояли медные пушки, бочонки с зельем, лежали наготове тяжелые чугунные ядра, затравки, просаленные тряпицы и смоляные фитили.
Распущенные шелковые алые паруса туго надуты. Попутный ветер, весла гребцов и паруса ходко гнали струги в низовье Волги.
Атаманский ковровый шатер – на корме. Распахнув кафтан, Иван стоял подле букатника-кормчего и наблюдал за боевым караваном.
Быстро и весело летят челны и струги. А над Волгой – протяжная, раздольная песня:
Ай да как ехал удалой, удалой казак Илья Муромец,
Ай да как шумела, шумела травушка ковыльная,
Ай да как гнулись на ветру дубравушки зеленые,
Дубравушки зеленые, дубы столетние…
Подхватил и Болотников казачью песню, подхватили есаулы. И загремела, распахнулась Волга! И полетела удалая былинушка над голубыми водами, над золотыми плесами да над крутыми берегами, устремляясь к соколиным утесам.
Прощай, Жигули!
Прощай, богатырские кручи!
А левым берегом бежала конница. Мелькали копья, лохматые гривы ногайских коней, черные и серые бараньи шапки.
– Степью пахнет, батька, – завистливо поглядывая на вершников, блаженно крякнул Нечайка.
– А не сменить ли нам казаков? – ступил к атаману Васюта Шестак.
Болотникова и самого подмывало в степное приволье.
–
Сменим… Гребцы, примай к берегу!– Любо, батька! – возрадовались есаулы.
Струг ткнулся о берег; спустили якоря, кинули дощатые сходни.
– Тебе, Нагиба, оставаться на струге. Поведешь караван, – повелел Болотников.
Высыпали на берег, замахали шапками наездникам, державшимся в полуверсте. Каждый был одвуконь, имея в запасе проворную горбоносую басурманскую лошадь.
С атаманом и есаулами очутился и Первушка. Ему не терпелось взмахнуть на коня: только в степи и можно почувствовать себя настоящим казаком.
Сменили вершников и легким наметом поскакали вдоль крутояра. Первушка держался молодцом, сидел в седле крепко, глаза его сияли.
– Эге, да ты и впрямь удалец, – похвалил парня Болотников.
Первушка раскраснелся, огрел плеткой коня и полетел впереди станицы.
Есаулы рассмеялись:
– Ишь, как Гаруня наловчил сына.
– Славный детина.
– Вот и еще Дону казак!
А далеко влево простиралась степь. Серебрились длинные макушки ковыля, тонули в буйных зарослях чернобыла и табун-травы буераки, увалы и лощины, маячили в лиловой мгле холмы и курганы, высоко парили в ясном бирюзовом небе коршуны.
Болотников полной грудью вдыхал запахи трав, любовался степной ширью, и на душе его становилось все светлей и радостней. Степь оживила, влила новые силы. Он бодро и весело глянул на есаулов, молвил:
– Пригоже в степи, други.
– Пригоже, батько. Скоро будем в станице.
– Скоро, други!
Версты через три донеслись запахи гари. Затем увидели казаки черные дымы пожарищ.
– Деревенька горит. А ну поспешим, донцы! – пришпорил коня Болотников.
Догорали курные срубы. Из лопухов выполз древний немощный старец. Скорбно и тихо, тряся головой, молвил:
– Беда, православные. Татаре набежали… Стариков в огонь покидали, молодых в полон свели.
– Велика ли орда, старче? – переменившись в лице, спросил Болотников.
– Да, почитай, с сотню.
– Куда снялись ордынцы?
– В степь, сынок. Никак к холмам подались, – обессиленно махнул рукой старец.
Иван обратился к станице:
– А не настичь ли поганых, други? Ужель татарве по степи гулять дозволим? Вызволим сестер и братьев из полона!
– Вызволим, батька!
– Гайда на ордынцев!
– Гайда, други!
Казаки ринулись в степь. Лихо летели кони! Развевались длинные гривы, сверкали сабли. Приближалась гряда холмов. Болотников остановил повольницу.
– Разобьемся на два крыла. Ежели татары за холмами – возьмем в кольцо. Скачи, други!
И вновь, как на крыльях, полетели кони, и вновь за^-полыхали серебром острые сабли.
А татары и в самом деле оказались за холмами. Делили добычу. Заметив казаков, переполошились. Откуда взялись эти руситы?! Там, позади, выжженная деревня да река Итиль.
Появление урусов было настолько стремительным и неожиданным, что ордынцы едва успели вскочить на коней. Бросив полон и набитые добром чувалы, они помчались в глубь степи.