Иван Болотников
Шрифт:
– Да когда ж я тебя подводил! – вскричал Васюта и, распахнув драный зипун, сорвал с груди серебряный нательный крест. – Христом-богом клянусь и всеми святыми, что до смертного часа с Любавой буду!
– Ну, гляди, друже. Будь своему слову верен… Дойду до Соломы, но коль откажет – не взыщи. Я не царь и не бог, тут, брат, дело прлюбовное.
С раздорским есаулом родниковский атаман покалякал в тот же день. Повстречал его у Войсковой избы.
– Ваську Шестака ведаешь? – без обиняков приступил к разговору Болотников.
–
– Кровь в казаке гуляет, вот и ходит сам не свой. Любава твоя дюже поглянулась, жениться надумал.
Солома насупился, над переносицей залегла глубокая складка, глаза построжели.
– О том и гутарить не хочу. Одна у меня Любава. Нешто отдам за Ваську дите малое?
– Видали мы это дите. Не Любава ли лихо ордынца била?
– Все били – и стар, и мал.
– Вестимо, но Любаву твою особо приметили. А ты – «дите».
– Рано ей замуж, – еще более нахохлился Григорий Солома.
Любил он дочь, пуще жизни любил. Сколь годов тешил да по-отечески пестовал! Сколь от беды и дурного глаза оберегал! Души в Любаве не чаял, был ей отцом, и заступником, и добрым наставником. Часто говаривал:
– Ты, дочка, на Дону живешь. А житье наше лихое, казачье. Сверху бояре жмут, с боков – ногаи и турки, а снизу татаре подпирают. Куда ни ступи – всюду вражья сабля да пуля. Вот и оберегаю тебя от лиха.
– А ты б, батюшка, к коню меня прилучил да к пистолю. Какая ж из меня казачка, коль в избе сидеть буду, – отвечала отцу Любава.
– Вестимо, дочка, та не казачка, что к коню не прилучена, – молвил Григорий Солома и как-то выехал од-вуконь с Любавой за крепость. Через неделю она вихрем скакала по ковыльной степи. Озорная, веселая, кричала отцу:
– Славно-то как, тятенька! Ох, как славно!
Научил Григорий дочь и аркан метать, и стрелу пускать, и пистолем владеть. Наблюдая за Любавой, довольно поглаживал каштановую бороду.
– Хлопцем бы тебе родиться. Да храни тебя бог!
Хранил, оберегал, лелеял.
И вот как снег на голову – ввалился молодой казак в избу и бухнул: «Отдай за меня Любаву!» Это богоданную-то дочь увести из родительского дома? Ишь чего замыслил, вражий сын!
– Не пора ей, Болотников, ты уж не обессудь, – стоял на своем Солома.
Болотников глянул на есаула и по-доброму улыбнулся.
– Ведаю твое горе. Дочку жаль. Да ведь не в полон отдавать, а замуж. Как ни тяни, как в дому ни удерживай, но девке все едино под венец идти. Самая пора, Григорий. Любаве твоей восемнадцать минуло. Не до перестарок же ей сидеть.
– Любаве и дома хорошо, – буркнул Солома.
Гутарили долго, но так ни к чему и не пришли. Солома
уперся – ни в хомут, ни из хомута. Знай свое гнет: не пора девке, да и все тут!
– Худо твое дело, Васюта, – молвил Шестаку Болотников. – Солому и в три дубины не проймешь.
Васюта и вовсе пригорюнился.
Черная думка покоя не дает: «Не по душе я домовитому казаку. Отдаст ли Солома за голутвенного… Так все едино по ему не быть. Увезу Любаву, как есть увезу! Пущай потом локти кусает».А Солома не спал всю ночь. Кряхтел, ворочался на лавке, вздыхал. Всяко прикидывал, но ни на чем так и не остановился. Утром глянул на Любаву, а та бродит как потерянная, невеселая, аж с лица спала.
– Что с тобой, дочь? Аль неможется?
– Худо мне, тятенька, – со слезами ответила Любава и замолчала.
– Отчего ж худо тебе? Не таись.
– Ты Василия прогнал… Люб он мне.
– Люб? Ужель чужой казак милее отца-матери?
– И вы мне любы, век за вас буду молиться. Но без Василия мне жизнь не мила. Он суженый мой.
Пала перед отцом Любава на колени, руками обвила.
– Пожалей, тятенька! Не загуби счастье мое. Отдай за Васеньку, Христом тебя прошу!
Никогда еще Солома не видел такой дочь; глаза ее умоляли, просили участия и сострадания. И Солома не выдержал: украдкой смахнул слезу, протяжно крякнул и, весь обмякнув, поднял дочь с коленей.
– Люб, гутаришь, Васька?
– Люб, тятенька. Уж так люб! Благослови.
Григорий, глянул на Любаву, тяжко вздохнул и молвил печально:
– Я твоему счастью, не враг, дочь… Ступай за Василия. Кличь мать.
Глава 4 СВАДЬБА
И начались хлопоты!
Первым делом выбрали сваху и свата. О свахе долго не толковали: ею согласилась быть Агата. А вот на свате запнулись. Выкликали одного, другого, третьего, но все оказались в этом деле неумехи.
– Тут дело сурьезное, – покручивая седой ус, важно гутарил дед Гаруня. – Надо, чтоб и хозяевам был слюбен, и чтоб дело разумел, и чтоб язык был как помело.
– Да есть такой! – воскликнул Нечайка Бобыль. – Тут и кумекать неча. Устимушка наш. Устимушка Секира!
– Секира? – вскинув брови, вопросил Гаруня.
– Секира? – вопросили казаки.
И все примолкли. Устим с отрешенным видом набивал табаком трубку. Дед Гаруня, продолжал крутить ус оценивающе глянул на Секиру и проронил:
– А что, дети, Устимко – хлопец гарный. Пусть идет к Соломе.
– Как бы лишнего чего не брякнул. Солома могет и завернуть экого свата, – усомнился казак Степан Нетяга.
– А то мы Секиру спытаем. Не наплетешь лишку, Устимко?
Секира раскурил от огнива трубку, глубоко затянулся и, выпустив из ноздрей целое облако едкого дыма, изрек:
– Не пойду сватом.
– Як же так? – подивился Гаруня. – То немалая честь от воинства.
– Ступай, Устимка, раз казаки гутарят, – произнес Мирон Нагиба.
– Не пойду, коль мне доверья нет, – артачился Секира.
– Тьфу, дате неразумное! – сплюнул Гаруня. – Да кто ж то гутарил? Я того не слышал. А вы слышали, дети?