Иван Болотников
Шрифт:
– Глянь, робя! Татары за Дон повалили! – прокричал стоявший рядом с родниковским атаманом высоченный казак Юрко.
– Куды это они?.. Нешто на Москву? – недоуменно вопросил Деня.
– А все туды, – хмыкнул поднявшийся на стену дед Гаруня. – Переплывут и встанут.
– Пошто?
– Аль невдомек, дурья башка? Чтоб от подмоги нас отрезать. Вдруг с Волги голытьба придет, тут ее татары и встретят. Охомутали нас, Денька. Теперь держись!
– Уж не струхнул ли, дед? – подтолкнул старика Секира.
– Я те струхну! – осерчал Гаруня. – Ты еще у матки в подоле не лежал, а я уже с татарином бился. Одна степь
– Погляди, погляди, дед. У меня тоже сабля не заржавеет, – весело молвил Секира.
Этот чернявый, длинноусый казак никогда не унывал, был весел и беззаботен; ничто не могло привести казака в кручину: ни голодные годы, ни лютые зимы, когда приходилось ночевать прямо в стылой, продуваемой всеми ветрами степи, ни горячая степная жара, когда нещадно палило солнце и мучила жажда, ни злая татарва, то и дело набегавшая на городки и станицы. Славный казак Секира!
– А струги-то не зря упрятали, – произнес Васюта, посматривая на левый берег Дона, усеянный ордынцами.
– Не зря, станишники. Сейчас поганым их только и не хватает, – молвил Емоха, поводя длинным горбатым носом.
Вокруг Раздор на много верст чернели круглые войлочные шатры и кибитки; из стана врагов доносились резкие, гортанные выкрики тысячников, сотников и десятников, ржание коней, глухие удары барабанов; развевались татарские знамена из белых, черных и пегих конских хвостов, прикрепленных к древкам копий, установленные над шатрами темников и тысячников; дымились десятки тысяч костров, разнося по степи острые запахи жареного бараньего мяса и конины.
– Махан 1жрут, погань! – сплюнул Емоха.
– А че им? У крымцев табунов хватает. Вишь, сколь нагнали. До зимы не прижрать, – молвил Степан Нетяга.
– И баранины у татар вдоволь, – вздохнул, любивший сладко поесть, могутный и грузноватый Нечайка.
– И вшей-паразитов у каждого по арбе, – в тон ему произнес Устим Секира, сложив руки на груди и покачивая по-бабьи головой.
Казаки загоготали, и этот неожиданный смех несколько растопил в их сердцах тоскливую настороженность.
До самого вечера простояли донцы на стенах, но орда так и не ринулась на приступ.
«Странно. Татары обычно нетерпеливы, они не любят мешкать у крепостей. Эти же почему-то выжидают. Но чего? Подхода новых туменов? Но тут и без них вся степь усеяна. Пожалуй, на каждого казака по десятку ордынцев придется. Тогда почему ж не лезут?» – раздумывал Болотников, прислонившись спиной к затинной пушке.
Со стен никто не уходил: татары иногда штурмовали крепости и ночью. Вечеряли прямо на помосте; хлебали из медных походных казанов мясную похлебку, прикусывая жесткими сухарями и лепешками; жевали вяленую и сушеную рыбу, запивая квасом. Ни браги, ни пива, ни водки в баклажках не было. Атаманы особо наказали:
– О хмеле забыть, как будто его и на белом свете нет. Пьяная башка в сече помеха. Басурманин ужом вьется и коршуном кидается, глаз да глаз за ним. А кто наказ сей нарушит, тому после боя чары не давать.
И казаки не пили, ведали: слово атамана крепко, да и кругом заповедь установлена. Переступишь – ни царь, ни бог тебе не поможет. А какой же казак без горилки?
За стенами, в черной ночной степи, пламенели бесчисленные языки костров, озаряя кроваво-багровым светом
холмы и равнину. Отовсюду слышались зурны и воинственные песни татар, они плясали вокруг костров, размахивая кривыми саблями.– Тешатся, сукины дети! – процедил сквозь зубы Емоха. Ему, горячему и зачастую необузданному, не терпелось кинуться в самую гущу врагов.
– Копье им в брюхо! – воскликнул Нагиба.
– Дубину на бритую голову! – густо пробасил могутный Нечайка.
И тут понеслось: издевки, проклятия и непотребный мат, на который способны только казаки. Крик и гвалт стоял над крепостью.
Татары смолкли. Утихли зурны, прекратились пляски, несколько сотен ордынцев вскочили на коней и осыпали башни и стены стрелами; но стрелы не долетали: водяной ров отодвинул татар от крепости.
Брань и насмешки казаков усилились. Устим Секира поднялся с помоста на самый верх стены и велел подать факел.
– Пошто те, Устюха? – вопросил Нечайка.
– Надо, коль прошу. Не мешкай!
Нечайка протянул другу горящий факел, но тот замотал чернявой головой.
– Ты мне на верху надобен. Лезь сюда!
Нечайка послушно полез.
– А теперь попроси казаков утихнуть. Глотка у тебя звериная – ори!
И Нечайка заорал:
– Эгей, донцы-станишники! Уйми мат!
Крепость понемногу стихла, остановили коней и татарские наездники; стало слышно, как потрескивает сушняк басурманских костров.
– Свети на меня, Нечайка. Речь буду сказывать.
Секира повернулся лицом к татарскому стану, подбоченился, широко расставил ноги и закричал что есть мочи:
– Слушай, орда лысая! Слушай казака донского! Слово имею!
К сотникам, тысячникам, темникам кинулись толмачи и принялись усердно переводить речь Секиры.
– Пришли вы, собачьи дети, из грязного Бахчисарая. Пришли к вольному Дону, чтобы кровью нашей насытиться, чтобы девок и женок казачьих силить и чтоб богатый ясырь взять. Так напрасно старались, хари немытые! Зря коней морили, зря в дальний путь снарядились! Ничего-то вам не будет: ни девок, ни женок, ни ясыря. А будет гулять по вашим грязным шеям наша казачья сабля. Все тут костьми ляжете, твари поганые! Ступайте, коли жить хотите, в свой паршивый Бахчисарай! Ступайте ко вшивому хану Гирею!
Казаки захохотали. Сотники, тысячники и темники свирепо замахали кривыми саблями: дерзкий гяур оскорбил неслыханной бранью не только воинов ислама, но и самого великого хана – наместника аллаха на земле.
И вновь на крепость посыпались тысячи стрел.
Устим Секира спокойно стоял на стене, освещенная фигура рослого казака была далеко видна в татарском стане. Он смеялся вместе со всеми.
– Мало каши ели, нехристь поганая!
Казак повернулся к донцам, рванул гашник на поясе – красные штаны сползли на сапоги. Секира присел, хлопнул ладонью по голому заду.
– Вот вам полон и девки!
Раздоры грохнули, будто разом выпалили сотни пушек.
Мурза Джанибек, увидев обнаженное гузно, взвизгнул и в слепой ярости ударил саблей по шелковому пологу шатра.
– Ну погоди ж, гяуры! Я вырежу ваши языки и посажу каждого на кол! Я сравняю Раздоры с землей!
Долго бесновался мурза, до самого утра не улегся гнев в его сердце. Он даже выгнал красавицу Менгли из шатра.
Проклятые гяуры! Дерзкие люди Тана! Они заслуживают самой жестокой казни!