Иван Болотников
Шрифт:
– В Москву повезем. Пущай сам государь Федьку четвертует, – злорадно молвил сотник.
Воровского атамана надумали схватить ночью. Днем же Федьку сотник брать не решался: с атаманом была большая ватага повольников-донцов.
– Федьку в железа закуем, а гулебщиков живота лишим. Они нонче все пьяные, управимся, – сказал «собин-ным людям» Потылицын.
– Ас дружками Федькиными как? – вопросил один из десяцких.
– И дружков в железа. То Федькины есаулы. Ивашку и Ваську повезем вкупе с атаманом.
Потылицын ликовал: завтра он отправит закованных
А Берсень тем временем сидел в Воеводской избе. Распахнув бархатный кафтан, мрачно взирал на конопатого длинногривого подьячего, который монотонно доносил:
– Торг обезлюдел. Купцы и приказчики лавчонки закрыли и по домам упрятались. А все оттого, что стрельцы на торгу озоруют, денег не платят и многи лавки разбоем берут. Гиль в городе, батюшка… Служилые бражничают, караульной службы не ведают. И всюду блуд зело великий. Стрельцы твои по ночам девок силят. Врываются в избы благочестивых людей, кои достаток имеют, и волокут девок в кабак. Ропот идет, батюшка…
«Кабы один ропот, – огневанно думал Федька. – Тут и вовсе худое замышляют. Купцы и приказчики, чу, грамоту царю отписали. Вот то беда!»
Другой день Федька невесел: Болотников доставил черную весть. Может статься, что грамота попадет самому Годунову. Тот пришлет в крепость своих людей да приставов, и тогда прощай воеводство. Но то будет еще не скоро. Месяц, а то и более не прибудут Борискины люди. Надо выставить на дороге заставу. Самому же пока сидеть в крепости и потихоньку готовить казаков к походу. Потребуются деньги, оружие и. кони…
А подьячий все заунывно бубнил и бубнил:
– Бронных дел мастера намедни просились. Железа им надобно, мечи и копья не из чего ладить. Недовольст-вуют. Надо бы за железом людишек снарядить.
Скрипнула дверь, на пороге показался Викешка.
– Прости, воевода. Десяцкий Свирька Козлов по спешному делу.
– Что ему?
– Не ведаю. Одному тебе хочет молвить. Спешно, грит.
– Впусти.
Десяцкий, длинный черноусый стрелец в красном суконном кафтане, низко поклонился воеводе и покосился на подьячего.
– Выйди-ка, Назар Еремыч, – приказал тому Федька.
Подьячий недовольно поджал губы и удалился. Свирька же торопливо шагнул к Берсеню.
– Из стрелецкой избы я, воевода. Сотник Потылицын нас собирал.
При упоминании сотника Федька нахмурился: терпеть не мог этого хитроныру. Не иначе как сотник плетет черные козни в крепости, он же, поди, и грамоту царю отписал.
Десяцкого же Федька не ведал: то был человек По-тылицына. Но с какой вестью приперся этот жердяй?
– Говори, – буркнул Берсень.
– Не ведаю, как и вымолвить… Язык не поворачивается… Беда тебя ждет, батюшка. Спасаться те надо.
– Спасаться?.. От кого спасаться, Свирька? – резко оборвал стрельца Федька, и на душе его потяжелело.
– Сотник обо всем дознался… Не воевода-де ты, а разбойный атаман Федька Берсень, – чуть слышно
выдавил десяцкий, но слова его прозвучали набатом. Загорелый Федькин лоб покрылся испариной; он шагнул к Свирьке и притянул к себе за ворот кафтана.– Чего мелешь! Кой Федька? Воевода я, воевода Тимофей Егорыч Веденеев!
– Вестимо, батюшка. Но Потылицын иное речет. Спасайся!
Берсень оттолкнул десяцкого, выхватил саблю.
– Убью, подлая душа! Ты сотника лазутчик. Он тебя подослал?
Свирька попятился к стене, побледнел. Вид воеводы был страшен.
– Не лазутчик я, батюшка. Люб ты народу и мне люб. А сотник наш душой корыстен и лют, аки зверь. Выслушай меня. Срубить Моюголову всегда поспеешь.
Федька чуть поостыл.
– Слушаю, стрельче. Но гляди, коли слукавишь, пощады не жди.
– Верен я тебе, батюшка. Верой и правдой буду служить и дальше. Послушай меня. Потылицын седни рязанского купца повстречал, кой воеводу Тимофея Егорыча хорошо ведает…
Десяцкий рассказывал, а Берсень с каждым его словом все больше и больше мрачнел. Случилось то, чего не ожидал, и теперь смертельная опасность нависла не только над ним, но и над донской повольницей.
– Спасибо, Свирька. Награжу тебя по-царски. А пока иди.
Десяцкий вышел, а Федька заметался по избе.
«Дознался-таки, рыжий пес! Ночью норовит схватить. Меня с содругами – в железа, остальных – вырубить под корень. Крепко замыслил сотник. Крепко! Надо опередить Потылицына… Собрать донцов и ударить по людям сотника… Осилим ли? Под его началом втрое больше… А казачья отвага? А задор и удаль донцов? Осилим!»
Выскочил из Воеводской избы, крикнул Викешке:
– Коня!
Викешка отвязал от коновязи белого аргамака, подвел за узду к Федьке; тот лихо взметнул в седло и поскакал к терему; за ним припустил и Викешка.
Ворвался в хоромы и тотчас повелел разыскать Болотникова и Шестака. Вскоре оба были в покоях. Берсень торопливо поведал о беде, а затем приказал:
– Садитесь на коней и стягивайте казаков к терему. Сокрушим сотника!
Васюта метнулся к двери, а Болотников призадумался.
– Не мешкай, Иванка! – крикнул Берсень, натягивая поверх голубой шелковой рубахи тяжелую серебристую кольчугу.
Болотников подошел к оконцу, глянул на Шестака, вскочившего на коня.
– Стой, Васюта! Вернись!
Федька боднул Болотникова недовольным взглядом.
– Ты что, к сотнику в лапы захотел?
– Не горячись, друже. Присядь. Сломя голову дела не решают. Худо ныне город булгачить.
– Худо?.. Не понимаю тебя, Иванка. Ужель сидеть сложа руки? Да Потылицыну только того и надо. Сам к донцам пойду!
Федька надел поверх кольчуги кафтан, опоясался, сунул за кушак два пистоля и шагнул к двери. Но перед ним встал Болотников.
– Не горячись! Донцов сейчас не собрать. Пьяны станичники, по кабакам да по бабам разбрелись. А коль собирать начнешь да шум поднимешь – Потылицын враз заподозрит. Он-то наготове. Тихо надо сидеть, как будто ничего и не ведаем. В том наше спасенье.