Иван Болотников
Шрифт:
Васильев вновь подошел к окну.
– Ромка! Кличь старшину!
Глянул на Болотникова – грузный, крутоплечий, насупленный, подавленный недоброй вестью.
– Как с оружием в станице?
– Сабли при казаках, а вот зелья и самопалов маловато.
– И у меня не густо… А с хлебом?
– Худо, атаман. Станица на Волгу идти помышляет.
– Опять на разбой?
– А чего ж казакам остается? Годунов нас хлебом не жалует. С голоду пухнуть?
Васильев ничего не ответил, лишь еще больше наугрю-милея. А тем временем в горницу
– Ну как родниковцы поживают, станичный? Не всю еще горилку выпили?
Глаза приветливые, веселые. Рад Федька земляку, почитай, полгода не виделись. Рад и Болотников раздор-скому есаулу: как-никак, а оба из одной вотчины, когда-то вместе у князя Андрея Телятевского за сохой ходили.
– Присаживайтесь, – показал на лавку Васильев. – Гутарь, Болотников.
Иван поведал старшине о пленном татарине. Писарь Устин Неверков, едва выслушав до конца Болотникова, вскочил с лавки.
– Не зря запорожцы из Сечи доносили. Собирает орду Бахчисарай, копит войско. Казы-Гирей уже три года не ходил в большой набег. Когда это было, чтобы хан на пуховиках отлеживался? Верю я лазутчику. Не сбрехал!
– Ия верю, атаман, – кивнул Федька Берсень. – Волк долго в логове не усидит. Надо готовить к бою крепость.
– Собирай в Раздоры станицы, Богдан Андреич, – молвил третий из старшины – Григорий Солома, степенный казак с каштановой бородой.
– Добро. Но то решать кругу, – сказал Васильев и позвал из сеней Ромку. – Беги на майдан и бей сполох.
Старшина потянулась из атаманского куреня, а Берсень вновь подошел к Болотникову, подхватил под руку и повел к своей избе.
– Покуда казаки сходятся, пропустим по чаре.
Курень Федьки стоял неподалеку от майдана, откуда
уже начали доноситься частые, звонкие удары сполошно-го колокола.
В Раздорах многие казаки жили семьями, имел жену и Федька Берсень.
– Агата! Встречай дорогого гостя! – закричал еще с базу есаул.
Агата, услышав зычный голос мужа, тотчас выскочила на крыльцо; молодая, синеглазая, увидела Ивана, зарделась, поясно поклонилась.
– Милости прошу, Иван Исаевич.
Берсень ухмыльнулся: давно догадывался, что женке нравится чернобровый, статный Болотников. Догадывался и втайне посмеивался над своей половиной.
– Собери-ка что-нибудь, Агата.
Женка метнулась на баз, казаки же присели к столу, пытливо глянули друг на друга.
– Как в есаулах ходится, Федор?
– По-всякому, брат. Не шибко любит меня Васильев. Грыземся.
– Отчего ж так?
– А ты будто не ведаешь? Васильев за домовитых горой, а они мне поперек горла. Возьми нашего писаря Неверкова. Ух, хваткий мужик!
Глянь, какие хоромы себе отгрохал, глянь в окно. Зришь? Укрыл у себя десятка два холопов и боярится. А сам Васильев? Один дьявол ведает, сколь у него беглых. Кто на конюшне, а кто в степи табуны пасет да сено косит.– А чего ж беглые мирятся? У меня того в станице не заведено.
– У тебя. Сказал тоже. Ты на дозоре, станица твоя в степь выдвинута. А тут, брат, домовитые жирком обрастают. Сидят себе в куренях да меды попивают. Им по сторожам не ездить, с татарином не биться… А беглые. Что беглые? Они и тому рады. Упрятались от бояр и малым куском довольны. Привыкли на господ спину гнуть, вот и пользуются их смирением домовитые. Не всякий мужик казаком рожден. А мне от того тошно, тошно, Болотников! На Дону не должно быть холуев.
Вошла Агата. Поставила на стол вина и закуски.
– Угощайтесь.
Казаки выпили по чарке и вышли на баз. Со всех улиц и переулков тянулись к майдану густые толпы донцов.
– Пошто сполох?
– Зачем собирает атаман?
– О чем будет круг, братцы?
Но никто ничего не ведал, теряясь в догадках. Вскоре казаки запрудили огромный майдан. Мелькали зипуны, кафтаны, чуги, казакины. Многие пришли на площадь без шапок и голые до пояса, но никто не забыл в курене своей сабли. Казак без сабли – бесчестье кругу.
Пришли к майдану и молодые парни-донцы, не принятые еще в казаки. Они толпились в сторонке: быть на кругу им не дозволялось. Их удел – ждать своей поры, когда проявят себя в степи и покажут удаль в злой сече с ордынцами. А сейчас они с любопытством вытягивали шеи и чутко прислушивались к выкрикам с майдана.
В куренях остались одни женщины; они стайками собирались на опустевших базах, ожидая прихода мужей. Ни одной из них нельзя было показаться в казачьем кругу, то было бы великим поруганием всему войску донскому.
Год назад казачка Ориша прибежала на круг за мужем; добралась до самого помоста, где стоял атаман со старшиной; нашла у деревянного возвышения своего казака и потянула за собой с круга.
– Поспеши, Сашко! Кобыла жеребится!
Круг порешил: высечь дерзкую женку арапником, а казака Сашко выдворить с майдана.
Сашко заупрямился, но атаман веско изрек:
– Твоя баба – тебе за нее и ответ держать. Прочь с круга!
– Прочь! – дружно поддержали донцы…
Васильев взошел на помост, за ним поднялись Федька Берсень, Устим Неверков и остальная старшина.
Васильев оглядел гудящий майдан, вскинул над головой атаманскую булаву, и донцы притихли.
– Братья-казаки! Дозвольте слово молвить!
– Гутарь, атаман!
– Дошла в Раздоры худая весть. Хан Казы-Гирей собирается всей ордой выступить из Бахчисарая. Хан жаждет добычи!
Сказал несколько слов и замолчал, шаря глазами по застывшим лицам казаков.
– Далече ли собрался Гирей? – выкрикнул один из донцов.
– К Москве, братья-казаки, – ответил Васильев.