Чтение онлайн

На холме высился белокаменный собор Успения богородицы. Плыл по Ростову малиновый звон. По слободам, переулкам и улицам тянулись в приходские церкви богомольцы.

– Знатно звонят, – перекрестился на храм Успения Васюта.

Вступили в Покровскую слободу. У церкви Рождества пресвятой богородицы, что на Горицах, толпились нищие. Слобожане степенно шли к обедне, снимали шапки перед храмом, совали в руки нищим милостыню.

Показались трос конных стрельцов. Зорко оглядели толпу

и повернули к Рождественской слободке, спускавшейся с Гориц к озеру.

– Ищут кого-то, – молвил Болотников и тронул Васюту за плечо. – Нельзя тебе в город, друже. Багрей мужик лютый, не простит он тебе побега.

– Ростовского владыку уведомил?

– Может, и так.

– А сам? Сам чего стрельцов, не таишься? Тебя ж князь Телятевский по всей Руси сыскивает.

– Сыскивает да не здесь. Он своих истцов к югу послал, а я ж на север подался. Не ждут меня здесь.

Присели подле курной избенки, подпертой жердями. Из сеней, тыча перед собой посохом, вышел крепкий, коренастый старик в чунях и посконной рубахе. Лицо его было медно от загара, глаза под седыми щетинистыми бровями вскинуты к небу.

– Фролка! – позвал старик. – Фролка!.. Куды убрел, гулена.

– Никак, слепец, – негромко молвил Васюта.

– Слепец, чадо, – услышал старик и приблизился к парням. – Поводыря мово не цидели?

– Не видели, отец, – сказал Болотников.

– Поди, к храму убрел, – незлобиво произнес старик, присаживаясь к парням на завалину. Подтолкнул Болотникова в плечо, спросил:

– Так ли в Московском уезде звонят?

Иванка с удивлением глянул на старика.

– Как прознал, что я из-под Москвы?

– Жизнь всему научит, чадо. Ты вон из-под града стольного, а друг твой – молодец здешний.

Парни еще больше поразились. Уж не ведун ли слепец?

– Ведаю, ведаю ваши помыслы, – улыбнулся старик. – Не ведун я, молодшие.

Парни переглянулись: калика читал их мысли. Вот тебе и слепец!

– А слепец боле зрячего видит, – продолжал удивлять старик. – Идемте в избу, чать, притомились с дороги.

– Прозорлив ты, старче, – крутнул головой Болотников.

Калика не ответил и молча повел парней в избу. Там было пусто и убого, чадила деревянным маслом лампадка у закопченного образа Спаса. На столе – глиняный кувшин, оловянные чарки, миски с капустой, пучок зеленого луку.

– Воскресение седни. Можно и чару пригубить. Садись, молодшие.

– Спасибо, отец. Как звать-величать прикажешь? – вопросил Иванка.

– Меня-то? А твое имя хитро ли?

– Куда как хитро, – рассмеялся Болотников. – Почитай, проще и не бывает.

– Вот и меня зовут Иваном. Наливай чару, тезка… А в миру меня Лапотком кличут.

– Отчего ж так?

– Должно быть, за то, что три воза лаптей износил. Яить, ребятки, всю Русь не единожды оббегал… Давай-кось по малой.

Лапоток выпил, благодатно крякнул, бороду надвое расправил. Парни также осушили по чаре.

– Никак, один отец? – вопросил Иванка.

–

Ой нет, сыне. У меня цела артель. К обедне убрели… Давай-кось еще по единой.

Видно, Лапоток зелену чару уважал, но не пьянел. Сидел прямо, степенно поглаживая бороду. Когда кувшин опорожнили, Лапоток поднялся и пошел в сени.

– Медовухи принесу.

Убрел без посоха, не пошатнувшись. Васюта любовно глянул вслед.

– Здоров, дед!

– Послушай меня, друже. Я схожу в город, а ты побудь здесь. Посиди с Лапотком, – сказал Иванка.

– Вместе пойдем. Ты города не знаешь.

– Ничего, тут не Москва.

– В драку не встревай. Ростовские мужики шебутные, – предупредил Васюта.

Иванка вышел на улицу. Пошагал слободой. Курные избенки прилепились к пыльной, немощеной дороге. За каждой избой – огород с луком, огурцами и чесноком, темные срубы мыленок.

Дорога стала подниматься к холму, на котором возвышалась деревянная крепость с воротами и стрельницами. Дубовые бревна почернели от ветхости, ров осыпался и обмелел; кое-где тыи зиял саженными проломами; осела, накренилась башня с воротами.

«Худая крепость, любой ворог осилит. Приведись татарский набег – пропал город», – покачал головой Болотников, минуя никем не охраняемые Петровские ворота.

Затем шел Ладанной слободкой. Здесь уже избы на подклетах, с повалушами и белыми светелками; каждый двор огорожен тыном. Народ тут степенный да благочинный: попы, монахи, дьячки, пономари, владычные служки.

Чем ближе к кремлю, тем шумней и многолюдней. Повсюду возы с товарами, оружная челядь, стрельцы, нищие, скоморохи.

Но вот и Вечевая площадь. Иванка остановился и невольно залюбовался высоким белокаменным пятиглавым собором.

«Чуден храм, – подумал он. – Видно, знатные мастера ставили. Воистину люди сказывают: Василий Блаженный да Успение Богородицы Русь украшают».

Торг оглушил зазывными выкриками. Торговали все: кузнецы, бронники, кожевники, гончары, огородники, стрельцы, монахи, крестьяне, приехавшие из сел и деревенек. Тут же сновали объезжие головы 169 , приставы и земские ярыжки, цирюльники и походячие торговцы с лотками и коробьями.

Торговые ряды раскинулись на всю Вечевую площадь. Здесь же, возле деревянного храма Всемилостивого Спаса, секли батогами мужика. Дюжий рыжебородый кат в алой, закатанной до локтей рубахе бил мужика по обнаженным икрам.

– За что его? – спросил Иванка.

– Земскому старосте задолжал. Другу неделю на правеже 170 стоит, – ответил посадский.

Подскочил земский ярыжка. Поглазел, захихикал:

– Зять тестя лупцует, хе-хе. Глянь, православные!

Ростовцам не в новость, зато набежали зеваки из приезжих.

– Что плетешь? Какой зять?

– Обыкновенный. Не видишь, Селивана потчует. То Фомка – кат. Летось Селиванову дочку замуж взял.