Истоки
Шрифт:
Но сочувствие и ему не удалось; тогда молодые офицеры с нижних нар рассеянно заговорили, как бы покоряясь судьбе:
— Да уж будь что будет, только бы и нам в конце концов добраться до дому. Что мы теперь можем?
Неожиданно черноволосый кадет предложил всем, сколько их тут есть, обменяться адресами. Чтоб не растерять свидетелей! Мельч, притворившийся, что проснулся только сейчас, первым весело выкрикнул свой адрес на родине. Остальные охотно, без звука, согласились.
При этом кое-кто поглядел на нижние нары, где спал Томан; из этого угла, покрывая общий шум, донесся вдруг голос:
— Я? У меня документ в кармане! Письменный приказ — не отступать!
Гринчук, записывая фамилии и адреса всех этих людей, вместе попавших в плен, с явным умыслом
После этого акта все переписанные вновь и с жаром ощутили свое содружество. Все сделались теперь чрезвычайно предупредительными и вежливыми. Стали как-то откровеннее и в то же время скромнее и преданнее друг другу.
69
Ш е с т а к — чешская фамилия, однако он писал ее на немецкий лад, подчеркивая свое верноподданническое отношение к Австрии.
Кадет Шестак по-чешски и по-немецки высказал мысль о равноправии всех в этом содружестве и несколько раз повторил:
— Досадно, но теперь уж придется нашим побеждать без нас, если только нам не удастся вскорости бежать из плена. Вряд ли нам придется принять участие в победоносном возвращении войск. Но к рождеству и мы, несомненно, будем дома. In unserem sch"onen "Osterreich! [70]
Последние слова он выкрикнул аффектированно и не удержался от улыбки.
70
В нашей прекрасной Австрии! (нем.)
9
Поезд все стоял.
Доктор Мельч протер глаза, как проснувшийся ребенок, и бодро вскочил с громогласным:
— Gehorsamst guten Morgen! [71]
Потом, подставив голову раннему солнышку, он отряхнул от пыли прядку волос, выбившуюся из-под бинтов, и застегнул безупречно тугой воротник своего мундира.
Почувствовав на себе пристальный взгляд солдата, заглянувшего в вагон, Мельч просто так, от жизнерадостности, напустился на него:
71
Покорнейше — с добрым утром! (нем.)
— Смирно! Как звать?
Солдат испуганно вытянулся:
— Осмелюсь доложить, Беранек Иозеф!
— Иозеф? А я вот — Петр, сиречь камень… И посему — кру-гом, барашек, искупающий грехи всего мира [72] .
Перед вагоном, образуя фон всей картины, тянулась коричневая дощатая стена. Большие белые буквы на ней кричали милым, родным языком:
F"UR KRIEGSGEFANGENE [73]
Пленные, которых как бы вытряхнул из вагонов промчавшийся санитарный поезд, теснились теперь перед этой стеной, а русские солдаты, крепко проспавшие ночь на голых нарах, наводили порядок, криком пугая пленных. Это не помешало им, однако, показать путь к вмазанным в стену котлам, из кранов которых тек кипяток. В одно мгновение непрестанно увеличивающаяся толпа осадила краны.
72
Петр (от греч. petra) — стена, утес, каменная глыба. Барашек, агнец (по-чешски «беранек») — по христианскому учению — символ Иисуса Христа, искупающего грехи человечества.
73
Для
военнопленных (нем.)Мельч, разглядев пар над котелками выбравшихся из свалки пленных и заметив между ними знакомое лицо, повелительно крикнул:
— Беранек Иозеф!
— Hier! [74]
Мельч велел одному из кадетов собрать у офицеров все котелки и передать их Беранеку; сам же приказал:
— Беранек Иозеф! Кру-гом! Воду!
И смотрел ему вслед, пока Беранек, гордый поручением, бежал опять к толпе. Потом, когда поезд двинулся, он медленно расстегнул мундир и лениво начал его снимать. Тут он заметил русского солдата, который вылезал из темного угла на нижних нарах, и удивился — он и знать не знал, что у них такой гость. Отодвинувшись от солдата — а тот потащил за собой с нар еще и винтовку со штыком, — Мельч брезгливо поморщился. Дернув за рукав лейтенанта Гринчука, он спросил:
74
Здесь! (нем.)
— Это что?
— Иван, — объяснил Гринчук.
— Так ты Иван? — воскликнул Мельч. — Прелестное имя. И сам молодец! И не стыдно тебе быть москалем? Ты откуда, Иван?
Гринчук по-русски повторил вопрос.
— Из Москвы, — объявил Иван, утирая нос.
— Далеко она?
— Недалеко. Верст двести.
— Ну, совсем рукой подать, — весело подхватил Гринчук. — Вот так совпадение! А знаешь ли, Иван, мы ведь туда и едем. Говорили, жинка твоя скучает…
— Гыы, — расплылось красное лицо Ивана. — Баб у нас много, про всех хватит. Вы к нашим, мы к вашим!
За такой ответ, переведенный ко всеобщему веселью, Мельч наградил Ивана сигаретой.
— Харашо! Ничево! — смеясь, промолвил он.
Гринчук непринужденно повернулся спиной к лейтенанту Томану, который только сейчас поднялся с нар. И все-таки Томан начал было:
— Россия…
Офицеры сделали вид, будто никакого Томана тут и нет, а Гринчук на первом же слове разбил его попытку вмешаться в разговор.
— Эй, Иван Иваныч, земляк! — воскликнул он. — Россия-то большая, порядку в ней лишь нет — так? У нас это каждый ребенок знает. Смотри, Иван, вот я украинец. И здесь — наша Украина, верно?
— Украина, она и есть Украина.
Иван сжимал губами дареную сигарету и соображал, у кого бы попросить огоньку. Он огляделся и, заметив Томана, обратился к нему.
Пока Томан давал Ивану прикурить, офицеры молча смотрели в сторону. Но только Иван жадно затянулся, возобновили беседу с ним.
— Иван, царь-батюшка бежит, но ты, как я погляжу, парень умный. Скажи, пошел бы ты к нам в плен?
— Гы-ы… Кому ж охота помирать-то! Гы-ы… — хитро ухмыльнулся Иван. — Вот вы ведь тоже в плен пошли. В плену-то хоть голова цела…
Гринчук опять поспешил оттеснить Томана от стоявших вокруг Ивана, но слов Томана он заслонить не мог.
— Каж-дый… боится смер-ти… и офицеры, — тщательно выговаривая русские слова, сказал Томан из-за спины Гринчука.
Тот нарочно помолчал, потом со злорадной четкостью перевел эти слова на немецкий и с деланным безразличием снова пустился в разговор.
— Иван, земляк! — хлопнул он солдата по плечу. — Скажи-ка нашему господину капитану, будет опять революция? Как в японскую, а?
— Да что… Будет, видать…
— А когда будет?
— Леший ее знает. Может, сразу… как войну кончим.
— Ну, это будет поздно, Иван. Этак тебя на войне и убить успеют.
Иван выплюнул табачные крошки, попавшие на язык. Потом глубоко затянулся и с минуту лениво смотрел на полоски полей, мелькающие, как спицы огромного колеса. Вдоль железнодорожной насыпи, рядом с поездом, катилась телега. Ленивое лицо Ивана вдруг озарилось беспечным озорством.
— Эй, дядя! — заорал он. — Поддай! Кто скорее? Ха-ха-ха!