Испанский сон
Шрифт:
— Тогда, — сказал Сид, — вряд ли долетим.
— Жаль.
— Pues, так избавься от страуса!
— Я уже думал, но как? Выбросить его из корзины было бы бесчеловечно.
— Зачем же выбрасывать? — удивился Сид. — Давай лучше его съедим. Приготовить можно на горелке, я научу тебя… Пальчики оближешь!
— Это еще более бесчеловечно, — сказал Вальд. — За неполные двадцать четыре часа он стал моим товарищем по несчастью. Он согревал меня своим телом, когда я спал… Видел бы ты, как доверчиво он смотрит на меня прямо сейчас, даже не догадываясь, о чем мы рассуждаем.
— Ты прав, это грех. Однако в таком случае не слишком рассчитывай на Лас-Вегас.
— А если с ветром повезет?
— Тогда рассчитывай. Но нужно сильно молиться.
— Ты знаешь как?
— Разумеется, — возмущенно ответил Сид, — как же я могу не знать, если на этом зиждется все воздухоплавание?
— Научи меня.
— Вначале сооруди коммуникационную трубу.
— Для чего?
— Для всего. Во-первых, мне надоело орать, да и молитва не терпит такого; во-вторых, по ней ты будешь меня кормить и поить. Или ты хочешь, чтобы я сдох от истощения?
— Что ты, — испугался Вальд, — у меня и в мыслях не было такого, правда… Ты веришь мне? Говори, как соорудить трубу; я буду точно следовать твоим инструкциям.
— Открой ящик номер семь. Достань парочку запасных труб воздуходува. Серые, гофрированные… похожи на кишку от пылесоса, очень толстую. Нашел?
— Кажется.
— Соедини вместе.
— Есть!
— Пихай сквозь лючок.
— Держи.
— Все. Лучше стало?
— А то.
— Теперь повторяй за мной: dios m'io…
— Dios m'io… Ты же говорил, что хочешь есть, пить?
— Есть, пить… — хмыкнул Сид. — Да я держусь на этой крыше из последних сил! Но прежде нужно освятить трубу, иначе толку не будет. Все сначала: dios m'io…
— Dios m'io…
— Creo en ti, espero en ti, te amo sobre todas las cosas…
— Creo en ti, espero en ti, te amo sobre todas las cosas…
— Con toda mi alma, con todo mi coraz'on, con todas mis fuerzas…
— Con toda mi alma, con todo mi coraz'on, con todas mis fuerzas…
— Te amo porque eres infinitamente bueno y porque eres digno de ser amado…
— …porque eres digno de ser amado…
— Y, porque te amo, me pesa de todo coraz'on haberte ofendido: ten misericordia de m'i, pecador.
— …pecador.
— Am'en.
— Am'en.
— Все. Теперь это не просто труба, но Труба.
— Ага, — сказал Вальд с благоговением.
— Что ага? Жрать давай. Открой ящик номер два…
Вальд покормил Сида, да и сам покормился чем Бог послал. Пришлось поделиться также со страусом.
— Все начинает идти к лучшему, — с удовлетворением сказал Сид после еды; — теперь можно помолиться и за Лас-Вегас. Повторяй за мной: dios m'io…
— Dios m'io…
— Creo en ti, espero en ti, te amo sobre todas las cosas…
— Да ведь это все то же самое!
— Я рад, что ты распознал молитву, — одобрительно заметил Сид, — значит, первый раз ты молился как следует, а не просто повторял за мной фразы, как попка-дурак… Тем не менее, от меня не укрылось, что в некоторых местах ты все же
схалтурил. Сейчас постарайся исправить эти недочеты, а самое главное — пропустить молитву сквозь свою душу… ты понимаешь меня?— Кажется.
— Притом учти, это самая короткая молитва; чтобы она подействовала, нужно повторить ее много раз.
— Сколько?
— У тебя четки, надеюсь, с собой?
— Нет, — смущенно признался Вальд. — Забыл дома, понимаешь. Все эта организационная суета!
— Ну, тогда перебирай перышки у страуса.
— Хорошенькое дельце, — хмыкнул Вальд.
— Joder, а ты что думал? На халяву долететь до Лас-Вегаса? Такое только в сказках бывает… И так-то чудо, что мы еще живы. В общем, восславим Господа.
И они затянули молитву.
Утро пришло незаметно, сопровождаемое сладкой усталостью. Утро застало их вдвоем. Они лежали в постели, и Ана ласково гладила завитки волос на слегка выпуклом лобке Вероники.
— Сколько в мире всего, — говорила Вероника. — Сколько возможностей люди упускают! Ведь нам посчастливилось, верно? Мы могли бы об этом так и не узнать.
— Дорогая, — мягко сказала Ана, — ты забыла; ты уже однажды говорила точь-в-точь то же самое.
— Правда? Неужели точь-в-точь?
Ана пожала плечами.
— Мне так кажется. Это плохой симптом; мы начинаем повторяться — первый сигнал семейного однообразия.
Вероника нахмурилась.
— Я просто говорю что думаю, — сказала она. — Разве я виновата, что думаю все время одно и то же?
— Никто никогда ни в чем не виноват.
— Ты права, — вздохнула Вероника, — я могу нагнать на тебя тоску. Ну — изобрети что-нибудь новое?
— Я подумаю, — сказала Ана.
Они обе услышали, как в наступившей тишине внизу хлопнула дверь. Они посмотрели друг на друга.
— Я знаю, чего тебе хочется, — сказала Вероника.
— Да? Чего?
— Чтобы она присоединилась к нам.
Они помолчали.
— Я угадала, верно? — спросила Вероника с тоской.
— Смотря что понимать под словом «присоединилась».
— Значит, угадала, — заключила Вероника, — значит, я должна буду тебя делить… Вот зачем ты таскаешь ее с собой. Чтобы я привыкла… Ты еще не спала с ней?
— Ника, перестань, — сказала Ана, — это становится невыносимым. Я люблю тебя; я обещала, что буду верна тебе, и я выполняю свое обещание. Уймись, пожалуйста.
Вероника вымученно улыбнулась.
— Как скажешь… И то хорошо, что ты еще не изменила мне… Ты, наверное, думаешь, что если это будет происходить на моих глазах, то не будет изменой?