Чтение онлайн

Придя в дом, она сразу почуяла, что он уже здесь. Оставила себе несколько грязных тарелок, чтобы мыть их, когда он будет спускаться по лестнице, не выдать своего волнения, не заставить его невзначай растеряться под ее неожиданным для него взглядом, дать ему возможность первому окликнуть ее.

В самый первый момент, когда он появился на лестнице, она поразилась тому, что он, как и она, мог ходить совершенно бесшумно. Она и почуяла-то его не слухом, а по-другому — может быть, по слабому новому запаху… Отвернувшись к посудной мойке, она смотрела в стекло полуоткрытой дверцы настенного шкафчика, отражающее несколько нижних ступеней; она с замиранием сердца следила, как он плавно спускался по лестнице, как сделался виден

в стекле… и вдруг разглядела, что он совершенно нагой. Она застыла без движения и разинула рот; взгляд ее впился в его Царя, не видимого отсюда в деталях — она лишь отметила боковым зрением, что он прикрывал глаза рукой, как бы пытаясь защититься от света… и тут она поняла, что он не догадывается об ее присутствии.

Ана не сказала ему? Могла позвонить туда, где он был… или оставить записку… Или сказала… а он просто забыл… Да, скорее всего, просто забыл. Но это значит, восхитилась она, что он любит ходить нагишом… о, как это прекрасно… Стоп, оборвала она несвоевременный поток сознания, так или иначе он здесь, обнаженный, и еще не заметил ее — что же делать? как вести себя, чтобы он не почувствовал себя неловко, чтобы с самого начала не возненавидел ее? Ага… нужно просто обратить на себя внимание… например, громыхнуть тарелкой… но ни в коем случае не поворачиваясь, чтобы он не догадался, что она уже его видела… тогда он сможет тихонько уйти…

Сейчас она громыхнет. А вдруг он издаст непроизвольное восклицание? Тогда она должна обернуться — и увидит его. Нельзя. А если она не обернется, то будет ясно, что она уже заметила его и, значит, громыхнула специально. Он уйдет, воздаст должное ее такту, но кто знает, что потом? Нет, громыхать — плохой звук. Она должна громко и резко пустить воду, вот что. Здесь прекрасные краны — такая громкошипящая струя… Конечно, из-за такой струи она не расслышит его случайное восклицание…

Вода хлынула из-под крана, и она кожей почувствовала, как он резко обернулся. Сейчас он увидел, что он не один на кухне. Он умеет тихо ходить; значит, теперь, не делая резких движений, он может бочком удалиться из кухни и будет думать, что она так и не заметила его. Она успокоилась. Она начала тщательно мыть тарелку. Даже жаль, мелькнула озорная мыслишка… если бы намекнуть, что видела его… может, в дальнейшем быстрее бы наступило то, чего она жаждала… Впрочем, действия ее были логичны на случай, если она все же видела его (то есть, как, собственно, и было), значит, он — если не идиот — не должен бы исключать и такую возможность…

Зазвонил телефон.

Она вздрогнула. Вот змей! Как неудачно… Заметил ли он, что она вздрогнула? Вздрогнула, но не обернулась… значит, видела… Впрочем, какая разница, вздрогнула или нет… что делать-то с телефоном? Почему Ана не объяснила ей, должна ли она брать трубку? Все объяснила, даже как язык ставить, а про это как-то… эх, надо было самой догадаться и спросить. А теперь — как быть? Она продолжала, как автомат, мыть посуду. Независимо от того, должна ли она брать трубку, она должна была хотя бы среагировать на звонок. Хотя бы обернуться. Обернулась бы — увидела бы его. Не обернулась — значит, видела раньше. Она поняла, что ее игра обнаружена. Что ж… по крайней мере, ясность внесена. За ее спиной он совершал движение — возможно, садился за стол, — в результате чего ей должно было стать почти прилично посмотреть на него, а ему — не делать вид, что прикрывается.

— Слушаю, — раздался негромкий голос сзади.

Теперь она просто обязана была обернуться. Хозяин сидел на широком мраморном подоконнике, вполне непринужденно придерживая телефон на коленях и глядя в никуда, как, наверно, и положено во время делового разговора. Если он и посмотрел на нее, то не с большим вниманием, чем на какую-нибудь новую вещь — пальму в горшке, например, которая появилась в квартире за время его отсутствия и которая, конечно, интересует его,

но только после важного телефонного разговора.

— Говори… Ясно… Партнер, давай по существу. Припоминаю. Что им надо? Даже включая… Хм. Какой объем? Хорошо. Обсудим. Можно поспать?..

Не смотрит — ну и хорошо… продолжим мыть тарелки… Она уменьшила водяную струю, якобы не желая мешать разговору, и обратилась в слух, ловя реплики хозяина и стремясь воссоздать смысл слов его собеседника. Она не пыталась, да и не желала вникать в обсуждаемое хозяином дело; она пыталась хоть немного понять из разговора, что он за человек. Да, само по себе это не играло роли в ее будущем выборе, но могло сослужить пользу при нахождении подходов к нему — а значит, было важным.

Она время от времени оборачивалась, и взгляд ее, конечно, не мог обойти его стороной. В один из таких моментов он впервые посмотрел на нее не как на новую вещь, но с явным намерением привлечь ее внимание. Разговор, видимо, занимал его настолько, что он не мог отрываться; он жестом показал ей, что хочет курить, и она вспомнила, что убрала с подоконника сигареты. Куда же она их… ах да… вот, в этот ящик. У него заняты руки… конечно, вставлять сигарету в его губы было бы вульгарным, но открыть пачку и выдвинуть одну сигаретку, чтоб было легче взять — это, пожалуй, уместная небольшая услуга. Она дала ему прикурить; было ясно и радостно, что их отношения начались с практических мелочей, не оставивших места размышлениям о приличиях. И — немедленно скрылась от него… но, конечно, не так, чтобы он от нее тоже скрылся.

Она еще раз убедилась, что все хорошо, когда он спустился опять — посвежевший, в халате после душа, с видом деловым и сосредоточенным — и они обменялись ничего не выражающими взглядами. Ей-то это было легко; а вот что его взгляд не выражал никаких последствий прошедшей сцены — это она сочла добрым знаком. Было бы хуже, если бы он начал что-то объяснять и так далее.

— Доброе утро, — сказала она тогда и слегка улыбнулась. — Будете что-нибудь — чай, кофе?

— Стакан сока, пожалуйста, — распорядился он, как будто она официантка или секретарша, и сел за стол. — Как тебя зовут?

— Марина, — ответила она. — Апельсиновый?

Он хмыкнул.

— Там другого и нет. — Он помолчал. — Скажи, Марина, — спросил, — как ты будешь звать мою жену? Как вы договорились?

Он не знает, догадалась она, как ему представиться; потому и спрашивает про жену.

— Она сказала, что я должна называть ее «Ана».

— Именно так, — уточнил он, — «Ана» с одним «н»?

— Да, — ответила она, наливая сок, — она… вам со льдом или без?.. она специально попросила обратить на это внимание. Она сказала, что там, где она долго была, ее называли «Ана», и что она привыкла к этому и полюбила.

Она обратила внимание, что это — Ана— оказалось для хозяина новостью.

— О’кей, — буркнул он не очень-то довольно, — в таком случае я для тебя Филипп. Два «п» на конце, обрати внимание; когда одно, я не люблю.

Последнюю фразу он произнес с легким сарказмом, и она чуть не растаяла от восторга. Сарказм назначался Ане, хозяйке — а фраза была сказана ей, Марине. Это было случайно, но это был факт: первый факт ее допуска к закрытой от внешнего мира системе здешних отношений.

Никакой ты для меня не Филипп, подумала она ласково. Ты для меня или Господин, или никто — скоро узнаю точно; третьего быть не может. Если ты никто, я уйду и никак называть тебя не буду. А если ты Господин, ты не заставишь меня называть себя как-то иначе; что же при этом произносит мой язык, то не имеет для меня никакого значения — пусть хоть Филипп, раз ты этого хочешь. Видно, полностью спрятать эту мысль ей не удалось, потому что он что-то почуял и, не понимая, слегка нахмурился.

— Ладно, — сказал он, — познакомились; а теперь давай не мешать друг другу.