Чтение онлайн

Быстро идет гон.

Заяц замелькал на краю делянки, пересек ее и выкатился на дорожку.

Прямо на нас — «на штык».

На самом верном лазу Фомич. Метров за семьдесят от него заяц сел. Выстрел! Беляк пошел. Еще один выстрел вдогонку, уже проходного. (Вторым выстрелом, чувствуется, зацепил.) Собаки с гоном идут, не скалываясь. Николай стреляет третий раз. Заяц останавливается, но не падает. Я, забыв про ружье, фотографирую. Гончие близко. Вывалили на дорожку. Увидели зайца и, наткнувшись зрачком, «понесли навзрячь»!

Впереди, вожаком, Орфей. Кобель «висит на хвосте» зверька.

Добирает его.

Едва отобрали.

Заяц выцвел не полностью. Почти весь белый, и только пятном на лбу и полосою по спине держится красноватая, серая шерсть, да на кончиках ушей яркая, не выцветающая и зимой, черная оторочка.

Счастливый, удоволенный гончак забрел в центр лужи и лег в бурую жижу, озорно пуская пузыри. Мы втроем, Николай, Гром и я, переглянулись.

Во второй половине дня, после обеда, собаки уже стомились и долго не могли поднять зверя. Мы прошли хутор. Поднялись на скалу. Сверху озёра и деревни видны далеко-далеко.

Был скоротечный период года, который у гончатников принято называть «узерка». Золотая осень и яркие краски закончились. Первый снег уже был, но бесследно растаял. Талая земля еще не промерзла. Березы сменили сусальное золото листвы на строгий готический стиль. Графика вытеснила живопись. Заяц полностью побелел — «вытерся».

Подо мной заросшее травой и мелким кустарником сухое болото, окруженное высоким бугристым лесом. При выходе на чистинку я заметил боковым зрением под скалой в коряжине белое пятно. Остановился, повернул голову назад: заяц или нет? Может, клочок снега? Газетины кусок?

На ходу достал очки, нацепил: ну, точно, заяц! Но уже не лежит — сидит в беспокойстве. Беспечно, через кусты, заведомо сомневаясь, что пробью, — стреляю Нелепо белый, словно в накрахмаленном медицинском халате, он срывается с места, летит на скалу, а там Фомич. Беляк ему под ноги. Выстрел! Другой! Тишина.

Собаки подваливают на выстрел. Погнали.

— Е-мое, он у меня перед самым носом сидел.

Коля с упреком:

— Что же ты раньше не стрелял?

— Я думал — газетины кусок.

Гон пошел по большому кругу, и собаки сошли со слуха. Стало смеркаться. С обеда серые тучи, словно устав, замедлили ход, лениво теснились и наползали друг на друга. Сначала несмело, потом все настойчивей стал накрапывать дождик.

Пора назад.

Фомич достал из-за спины охотничий рог. Трижды протрубил.

Вернулся Гром. Николай взял его на поводок и привязан рядом с машиной.

Орфея не было.

Мы пошли в сторону ушедшего с гоном гончака, непрерывно окликая его. Наткнулся на выжлеца Фомич. Орфей лежал на краю поляны, на спине, задрав вверх дрожащие окровавленные лапы. Не скулил. Даже на это не было сил.

— Орфей, что с тобой?!

Кобель попробовал подняться. Не смог.

— На сегодня все, Орфеюшка. Пойдем домой. Вставай.

Выжлец сделан еще попытку встать на ноги и снова повалился. Он устал до крайности. Николай поднял его. Пес, едва перебирая ногами, пошел.

Впереди нас идет, идет и оглянется. Убедится, что видим, подходит к кусту и валится на бок. Снова поднимаем, ставим на ноги, дальше идем.

До машины оставалось метров пятьдесят. Орфей направился к кусту, хотел рухнуть, как вдруг оттуда ему пахнуло в нос

свежим, дурманящим, животворящим запахом красного зверя.

— А-ау! А-ау! А-ау!

И погнал. С азартом, страстно. Куда делась усталость?

У машины воем завелся Гром.

Гон на круг заворачивать не стал, ушел по прямой: так уводит только лиса.

А на улице терпкая октябрьская темень.

Мы ждали. И кричали. Фомич дважды бегал до дальней делянки. Звал, трубил, стрелял в воздух — напрасно. Кобель не вернулся. Николай бросил под куст свою фуфайку — родной запах.

— Поехали домой. Его так просто с гона не снять — вязкий, непозывистый гончак. Ничего, нагоняется — придет! Не первый раз.

База встретила нас притихшей.

В наше отсутствие Прима ощенилась и сейчас, забившись в конуру, устало облизывала свои родные мокрые комочки. К нашему появлению она отнеслась равнодушно, а сама при этом словно ждала кого-то. Беспокойно вытягивала морду кверху. Принюхивалась.

Фомич присел на корточки рядом и, ласково заглядывая ей в глаза, потрепал за загривком:

— Придет твой Орфей, не горюй. Куда ему деться? А этих щенков никак оставлять нельзя — сама понимаешь. Осенний помет у породистых гончаков сохранять не принято. Таких собак ни на выставку, ни на полевые состязания не предъявишь — засмеют. Самое главное — их не продать потом. Мне от вас с Орфеем щенки нужны весной. Саша, посвети.

Он передал мне керосиновый фонарь.

Сам поманил Приму куском сахара. Та недоверчиво высунула голову из будки. В ногах у самки беспомощно копошились детеныши. Один, что покрепче, сосал маткину грудь, для удобства забравшись поверх братьев и сестер. Другие по интересам и природной силе: кто беспомощно попискивал, слепо хватая ротиком воздух, в поисках желанного соска; кто безмятежно посапывал, прижавшись к теплому, как лежанка, животу матери.

Теперь ее высасывали семь ртов, и природа понуждала восстанавливать силы.

— Прима, на-на!

Собака подалась из конуры. Сосок коварно ускользнул изо рта у крепыша. Щенок заскулил.

Николай, ухватив за ошейник, перевел собаку из вольера в соседний, наглухо сколоченный дощатый сарайчик, поставил перед мордой миску геркулесовой каши и плотно закрыл снаружи дверь.

Сука, почуяв недоброе, завыла.

Фомич, глухо матерясь, опустился на колени рядом с будкой и на ощупь стал вытаскивать теплые комочки, один за другим укладывая их в голубое эмалированное ведро, в котором обычно кормил собак.

Звериный вой суки будоражил ночную тьму.

Прима бесновалась, кидалась на глухую к ее горю дверь сарая, ударялась в нее всем своим телом, падала, поднималась, снова и снова билась, но ничего не могла исправить.

Щенки, безмятежно жмурясь, возехались на дне ведра, сытые, притихшие, не ожидая от жизни ничего, кроме хорошего.

— Свети лучше, не тряси фонарь, «газетины кусок»…

Егерь наклонил стоявшую под стоком бочку с дождевой водой и залил ведро до краев. Шевелящаяся живая масса с бульканьем скрылась. Лишь один из щенков, крепыш, видно в батю, не сдаваясь, поднялся по телам своих братьев и вытянул головку наружу. Николай березовым прутиком легонько притопил его.