Институт Дураков
Шрифт:
И так изо дня в день. Признаюсь, эти разговоры сделали свое: я стал вдруг думать, что мое признание (которое я считал решенным) и правда будет наилучшим исходом. Да, и это было самое удивительное, - я в о з ж е л а л! Я - знавший так много об этой жуткой юдоли, я - так страстно негодовавший по поводу заточения в психиатрический ад моего друга Лени Плюща - вдруг сам, согнув голову, готов был шагнуть к этому аду! Приползали маленькие, липкие мыслишки: ведь у меня сердце больное, а там все-таки врачи... питание там, конечно, лучше, как-никак больничка, м о л о к о д а ю т !.. А может, и правда угожу не в спец, а в простую больницу... во Владимире... Нина будет ходить...
Может быть, не нужно о таком в этих записках, а? Но тогда - распадается картина, утаивается что-то, и я - уже не я...
Не
Ну, а если отбросить мистику, серьезно? Вот лежит он напротив меня, выставив из фланелевых больничных панталон волосатые ноги, и говорит, говорит, качая на бороде застрявшие на завтраке хлебные крошки... А как он говорил о музыке, о своем любимом Вагнере, о его "Кольце Нибелунгов"!
– Музыка - это мысль!
– утверждал Семен Петрович.
И весь он был - эта клокочущая, сложная мысль, весь - какая-то трудная, гнетущая, нечеловеческая музыка.
Я думаю, Семен Петрович был действительно больным человеком. Может быть, самым больным в отделении, хотя - свидетельствую - не было более здравомыслящего среди всех нас. Видимо, это и была т.н. шизофрения в полном блеске своих регалий. Но что такое шизофрения тогда?
А мистика все-таки тоже была. В том, что он угадал и прочел мою душу. И вошел в нее. Вернее, сам Семен Петрович - это было как бы мое материализованное сомнение, воплощение моей тревоги, та уставшая и больная половинка моей души, которая поддалась на какой-то момент скепсису и смятенью.
Все равно, я благодарен судьбе за встречу с этим странным человеком. Это были м о е сомнение, м о й искус, и я должен был встретиться с ними лицом к лицу. Хотя бы для того, чтобы победить их.
– Кто вы, Семен Петрович? Где вы? Я помню вас, не забыл.
Он усмехается в ответ, прячет лицо в текучую свою бороду, тускнеет, исчезает. И как подтверждение его ирреальности: вот уже несколько раз, вернувшись из лагеря, пытаюсь найти его - хотя бы адрес, хотя бы след через "Мосгорсправку". Фамилию даю, имя, отчество, год рождения примерно... главное - улицу даю, где он жил! И в ответ одно, неизменно:
– Нет. Не числится. Не проживает...
МЕДИЦИНСКИЕ СЕСТРЫ
Второй эшелон медицинской обслуги в институте - сестры. Их в отделении было гораздо меньше, чем врачей. Сестры выполняли как чисто медицинскую работу (меньше), так и надзорную (в основном). В тот период, когда я находился в 4-м отделении, в нем работали 3 дежурных (сменных) медицинских сестры и две дневных: старшая медсестра и процедурная.
Дежурная сестра являлась важным чиновным винтиком, она по сути была хозяйкой отделения. Она следила за исполнением распорядка дня, принимала новых обследуемых и провожала старых, выполняла медицинские процедуры, вообще - была связующим звеном между врачами и зеками. А в вечерние и ночные часы, когда врачи отсутствовали, в руках дежурной сестры сосредоточивалась вся медицинская и административная власть.
Дежурили сестры по 12 часов, с 8 утра до 8 вечера. Хотя были случаи, когда они работали по суткам. Вообще в отделении было четыре таких сестры, только в январе-марте 1974, когда я там был, одна из них не то болела, не то отсутствовала в связи с родами. Видимо, в те дни, когда все сестры были на месте, они работали по суткам, после чего трое суток отдыхали.
Наиболее приятной, пользующейся популярностью среди зеков
дежурной сестрой была Анна Андреевна - черноволосая и черноглазая татарка лет 35-40. На ушах у нее качались массивные золотые серьги в форме полумесяца, которые очень шли к ее круглому, лунообразному лицу, пальцы рук были унизаны перстнями. Это была добрая, покладистая женщина, хорошо относившаяся к зекам, независимо от их нрава и возраста, охотно выполнявшая их просьбы. В отделении ее любили. Я ни разу не слышал, чтобы Анна Андреевна на кого-нибудь повысила голос, понервничала, с кем-нибудь конфликтовала. Зеки охотно выполняли все ее распоряжения, слушались не переча; в свою очередь она допускала возможные поблажки, например: переменить место или перейти в другую палату (по строгому счету это производилось лишь с разрешения врачей), сменить пижаму, помыться в ванне и т.д. Все это она участливо делала лично для меня. Вспоминается такой пустячок. В день поступления в отделение у меня из тетрадей вынули все металлические скрепки (металл в ГУЛАГе потенциальное оружие, ведь такой скрепкой, чего доброго, вену можно вскрыть!), чем я был нимало огорчен, т.к. тетради рассыпались. Анна Андреевна проявила живейшее участие и сказала, приложив палец к губам:– Не огорчайтесь, я вам на следующем дежурстве иголку дам - сошьете. Только не говорите никому.
Обещание выполнила - выдала мне иголку с ниткой. Это "психу-то!" не побоялась.
В другой раз я посокрушался как-то при ней, что исписался карандаш.
– Ничего, я вам из дома принесу.
И принесла, назавтра я получил карандаш. А еще как-то принесла - взамен моей стершейся - новую зубную щетку. Это был и вовсе королевский дар.
При всем том была наша Анна Андреевна обыкновенный служебный цербер. Однажды, уже в конце срока, я долго обдумывал проблему: можно ли попробовать уговорить кого-нибудь из нянек или сестер бросить на воле письмо? Так хотелось сообщить Нине, что обследование, судя по всему, близится к концу, рассказать о себе. Я остановился на Анне Андреевне, это был единственный человек, внушавший доверие и надежду. И осмелился - спросил тет-а-тет. Увы, встретил растерянность и отказ.
– Что вы! Да нас за это - узнают - с работы немедленно могут снять! Нет, нет, не возьму!
Хочу верить, что на этом и кончилось. Т.е. что Анна Андреевна, проявив понятную осторожность, дальше все-таки не пошла и врачам об этой моей просьбе не донесла.
Напарницей Анны Андреевны была невысокая толстенькая женщина лет 30-ти -Александра Павловна. Внешне и она отличалась мягкостью голоса и участливым отношением к зекам, но в случае надобности - могла быть жестокой службисткой-тюремщицей. Не терпела возражений и проволочек, была мстительна. Это она карала аминазином взбунтовавшегося Хасби Марчиева, она же вызвала заплечную "зондер-команду" для водворения на аминазиновое ложе нашего Майкла-Повелителя трав. Александра Павловна энергично преследовала палатных курильщиков, игроков в домино "под интерес", тех, кто лежал в одежде на постели и т.д. Ее не любили.
Третьей сменной сестрой была пожилая женщина с усталым и безразличным ко всему окружающему лицом - Вера Дмитриевна. Она была незлая и в зековскую жизнь не вмешивалась.
Одной из обязанностей дежурных сестер было ведение журнала наблюдений за обследуемыми (материал в него поставляли главным образом няньки).Была еще смешная обязанность - выдавать "под отчет" нянькам на завтрак, обед и ужин ложки и кружки. После еды няньки так же по счету сдавали их сестрам, и только в том случае, если счет сходился, зекам разрешалось идти на перекур. Очень часто случались путаницы, не хватало то ложек, то кружек. Зеков загоняли тогда в палаты и начинали нудный и крикливый пересчет, к счастью, всегда заканчивавшийся установлением ошибки.
Дневной процедурной сестрой работала молоденькая и миловидная, кудрявенькая тонконожка-легконожка по имени Женя. Ее рабочий день начинался в 8 - 8.30 утра, с этого времени и часов до трех дня по коридору приятно рассыпался стукоток ее каблучков. В Женины обязанности входил забор анализов (крови из вены) и исполнение различных процедур. Она же всегда сопровождала врачей при их обходе. На ней же, по-моему, лежала всякая медицинская писанина, в частности ведение лабораторных журналов и историй болезни.