Институт Дураков
Шрифт:
– Что вы заладили со своей ручкой? Не положено у нас! И не просите!
На следующий день я, тем не менее, повторил свою жалобу. На дурацкий, стандартный вопрос "Жалобы есть?" - такой же ответ. Ландау изничтожая меня зрительно, вновь прохрипел, что не положено.
– Никому!
Тогда я заметил (каюсь, с моей стороны это был "недозволенный" прием, но не подумал - сорвался), что вот в палате напротив, у Векслера, есть же ручка, и ничего не случается.
Бедный летчик, подвел я его! Я-то думал, что, глядя на него, они и мне р а з р е ш а т, но они пошли по линии наименьшего сопротивления: отобрали ручку и у Векслера.
Да простит он мне этот невольный подвох. Хочу надеяться, что роман из жизни полярных летчиков от этого не пострадал.
Таким
– Игры положены только в шумной палате.
– Но я же о шахматах говорю. Уж более тихой игры не придумаешь. Ваш отказ попросту не логичен.
Эх и вскинулся же наш невозмутимый Яков Лазаревич! Аж кулаком хлестнул по столу в нашей "тихой" палате.
– Что вы мне все о логике! Не положено, и все тут! И не ищите логики в запретах! Здесь вам не санаторий!
О, да. При отсутствии аргументов в тюрьме всегда звучит эта железная фраза: "Здесь вам не санаторий!"
Это было 31 января 1974 года. Но и весь февраль я допекал Ландау новым стереотипом:
– Когда будет прогулка?
Этим требованием доводил и самого Лунца. Следует сказать, что прогулки не было ни разу, в зимнее время она в институте будто бы не проводится. Одежды не хватает и дворы под снегом... Добились все-таки! Горжусь: не без моего участия.
Но это позже. Пока стоял январь... Важным и приятным событием стал для меня переход в маленькую, "тихую" палату, осуществившийся 25 января, на место выбывшего летчика. Он все-таки был признан душевнобольным и выбыл в какую-то иную обитель. Кажется, он хотел этого. Ну дай-то Бог, может быть, там он, тихий трудяга, и допишет свой роман. Еще, чего доброго, и издаст. Ладно, тогда почитаем. А пока я с удовольствием занял его место за удобным круглым столом.
БЫТ. 1 ГЛАВА
Одним из достоинств жизни в экспертизном "раю" было полное отсутствие идеологического насилия. Ну, в виде какой-нибудь воспитательной или партийно-политической работы, от которой обычно скулы сводит в любом советском учреждении, включая лагеря. Никто не пытался нас пропагандировать, просвещать, улучшать, никому вообще не было дела до того, чем занимаются обследуемые зеки. И это было прекрасно.
Была, правда, т.н. "трудотерапия" (слово-то какое, вдумайтесь!), на которую ходили по желанию и разрешению врача. Работали где-то в подвале клеили конверты, там был специальный, небольшой цех. Начиналась работа в 9 часов утра и длилась, с часовым перерывом на обед, во время которого все возвращались в отделение, часов до четырех. Нормы выработки не было, поэтому работали спустя рукава, лишь бы занять время. Зеки ходили на трудотерапию для развлечения, чтобы с инструкторшей - вольнонаемной женщиной - поболтать, да и друг с другом, ведь там встречались обследуемые из разных отделений. Отводил на работу и снимал с нее дежурный прапорщик, при съеме он подвергал всех работающих обыску. Из 4 отделения ходило на работу всего 3 - 4 человека, и за исполненную работу в конце недели им выдавали символическое вознаграждение в виде сигарет или конфет.
Неработавшие занимались в течение дня играми, чтением, разговорами... В отделении были домино, шахматы и шашки, после игры все сдавалось сестре. Наиболее популярной игрой было домино, молодежь играла "под интерес" - на сигареты, в крайнем случае расплата производилась щелчками в лоб.
С чтением обстояло хуже. Один раз в неделю в отделение приходила библиотекарша - какая-то очень несерьезная и мало разбирающаяся в библиотечном деле рыжеволосая женщина. Она приносила в ящичке или под мышкой десяток-полтора книг. Это, как правило, была примитивная массовая литература "про войну" и "про любовь". Книги от частого употребления были истрепаны, во многих не хватало листов. Мне стоило больших трудов уговорить библиотекаршу принести - из общеинститутского
фонда (для зеков там какие-то свои полки) "Былое и думы" Герцена. Все-таки принесла - прекрасное издание 1937-39 гг., пятитомник. Книги были такие чистенькие, незахватанные, словно с 1937 года и до меня никто их с полки так и не снял. На обходе Ландау как-то взял со стола томик - повертел в руках.– Гм, Герцена читаете? Ну и как? Интересно?
– Да, интересно.
– А я вот не читал... Это что, из нашей библиотеки? Надо будет взять после вас...
Вот такое ... единение. Не знаю уж, взял ли. Почитайте, Яков Лазаревич, Герцена стоит вам почитать.
А библиотекарша приносила мне еще Короленко "Историю моего современника". Тоже из какого-то нечитаемого фонда. Между прочим, я узнал от нее, что книги некоторых авторов не выдаются экспертизным, не могут быть выданы, по специальной инструкции. В числе запрещенных в психиатрическом мире писателей: Достоевский, Кафка, Фолкнер. Считается, должно быть, что эти книги могут повредить не очень крепкий мозг, так что ли?
СКОЛЬКО СТОИТ ВИЗА В КИТАЙ?
И все же не замкнул мои уста, не отбил охоты к общению промах с Б.Е.Каменецким. Не может быть человек один. Потеряв двоих, я примкнул, хоть и опять ненадолго, к третьему. Впрочем, дружбы "надолго" почти не бывает в стране Гулаг. Хоть и бывает она "накрепко".
Ваня (Иван Федорович) Радиков был второй "политикан", встретившийся мне в этих стенах. Правда, здесь был другой, более близкий мне случай.
В отличие от красавца "Шейха" Ваня Радиков не блистал внешностью. Среднего роста, сутулый. Лицо асимметричное, скуластое, "казацкого" типа, глаза неяркие, цвета пивной бутылки и склонные к прищуру. Он был малоразговорчив, не ярок, интеллектом не блистал. Не писал стихов. И тем не менее я привязался к нему, прикипел, крепко и навсегда, к его несложной, но горестной доле...
Ваню привезли в Москву из Ростова-на-Дону, Это был простой рабочий человек 33-34 лет, шофер из станицы Вешенской - той самой, где живет в своих каменных хоромах на берегу Тихого Дона хваленейший "писатель земли русской" М.А.Шолохов. Ваня был очень одиноким и обиженным жизнью человеком. Круглым сиротой. Родителей своих не помнил, они погибли в 1941 году, в первый месяц войны. Ваня воспитывался у чужих, неласковых людей, затем в детдоме, и сиротское детство определило его психологию. Он был углубленным мизантропом и беспредельным женоненавистником. Сиротство, в конце концов, определило и его "преступление", донельзя наивное, бесхитростное, просто смешное, не приведи оно к тому жуткому порогу, на котором оказался Ваня.
Будучи по какому-то поводу обижен властями (кажется, не дали квартиры), он написал откровенное и, надо полагать, сердитое письмо своему знаменитому земляку и депутату - М.А.Шолохову. Выложил в нем все, конечно, что думает. Так, накипевший, бесхитростный "анализ". О том, что государство наше, вопреки словесам, плохо относится к рабочим... О том, что сирот обижают, детей погибших фронтовиков... Что никакой не социализм у нас, а самый настоящий капитализм. Ну и т.п. В выражениях, естественно, не стеснялся, писал "по-рабочему", "по-пролетарски". Что-то позволил себе в адрес покойной В.А.Фурцевой (женщин он особенно не любил)...
Такое же письмо послал в ЦК КПСС, а в конце письма просил дать ему визу на выезд ... в Китай, где, мол, истинно рабоче-крестьянское государство, где рабочих ценят.
Вот и все "преступление" Ивана Радикова. Такое невозможное, скажете вы, смешное? Нет, возможное! В нашей стране возможное.
Вынужденный властями к написанию своих отчаянных заявлений, он был арестован - этими же властями - за них, как за "распространение сведений, порочащих советский общественный и государственный строй"... А потом? Потом в н у т р е н н е е у б е ж д е н и е следователя, что не может нормальный, здоровый советский человек быть недовольным нашим хваленым социалистическим раем и уж тем более просить визу в какой-то там ревизионистский Китай, зашвырнуло Ваню в институт им. Сербского.