Илония
Шрифт:
Постепенно уборку улиц брали на себя те, кому делались скидки по налогам. Потом уже, когда казна пополнилась, а в налог была введена небольшая, но обязательная специальная статья, уборкой занялась армия дворников и садовников.
Город преобразился, засиял, зазеленел. Все дома были выкрашены, в многочисленных садиках гуляли дети с няньками, всюду были фонтаны, по вечерам улицы заполняли горожане.
И удивительно, все славили королеву, совсем забыв о роли в этом деле принца. Но и к принцу теперь изменилось отношение, хотя и мало кто это заметил. Как-то само собой получилось, что все со своими трудностями шли к Интару. Решая одни проблемы, он сталкивался с другими проблемами других людей, решал и их. Вопросы по налогам и о льготах, о дипломатической миссии и приглашении на Бал, о торговой экспедиции
Корн с Алаиной вначале тревожно наблюдали за сыном. Они спорили и сами с собой, и призывали на помощь то одного, то другого члена Королевского Совета.
Корн даже съездил в Храмовую Часовню и привез Хатиза, и тот много часов провел в беседах с принцем.
На нетерпеливый вопрос Корна: "Что вы думаете о нем, отец Хатиз?", тот ответил:
– Он похож на твоего отца, мой мальчик, очень похож. Но только умом и железной волей. У него есть возможность превзойти короля Эмдара, потому что он лишен жестокости. Вы с отцом кидаетесь в две крайности. В Эмдаре все было подчинено интересам государством. У тебя - интересам человека. У Интара же - золотая середина. Ты зря беспокоишься о нем. Народ пойдет за ним, народ полюбит его так же, как сейчас уважает. И извини, мой король, но тебе до него далеко. Не мешай ему, и он станет великим королем.
– У меня и мысли не было мешать ему, отец Хатиз. Я сам это вижу, я только боюсь, что если жестокость отца не плод воспитания деда, а появившаяся с бременем власти, то, как мне оградить моего сына от этого. Как оставить у него это неравнодушие к людям, готовность помочь каждому…
– Я знал твоего отца, Корна, когда он еще не был сломлен волей своего отца. Твоему деду удалось это, потому что у Эмдара было колоссальное чувство ответственности за страну. Отец убедил его, что жестокость - это необходимая черта короля и только это смогло заставить твоего отца позволить сделать из себя того, кем он стал.
– Отец оставил мне письмо, - Корн задумчиво прошелся по кабинету, где происходил их разговор, подошел к столу и вынул листок.
– Он написал его, когда уже потерял всякую надежду найти меня и велел оставить его в тайной комнате, надеясь, что когда-нибудь я вернусь и найду его послание. Когда Сарл держал меня в темнице, его нашла Алаина, но передала мне его, когда уже Сарл умер.
Он протянул листок Хатизу
"Сын мой, - гласило в нем, - я допустил ошибку. Чудовищную ошибку в своей жизни, из-за которой я лишился тебя. Целую жизнь я боролся с тобой, и проиграл. Ты оказался духом сильней меня и все, во что я верил, к чему стремился, оказалось туманом. Я всегда делал не то, что хотел, я всегда пересиливал себя, думая, что поступаю правильно и только так можно добиться успеха, только так можно править королевством. Я не подумал, что любовь и дух тоже чего-то стоит. Я жалею, что всю свою жизнь ломал себя, когда мне хотелось прижать к груди каждого из моих сыновей, а я только и думал, что еще можно сделать, чтоб укрепить ваши тела и вашу веру в свое особое предназначение. Нельзя всю жизнь думать о троне. Как я жалею о тех днях, когда сдерживал себя и не мог выразить свою любовь к вам. Я виноват, что пытался сломать тебя, и счастлив, что ты выиграл. Я не могу найти тебя, а если найду, боюсь, ты исчезнешь раньше, чем я объяснюсь с тобой. Если ты прочитаешь эти строки, а я еще буду жив, приди ко мне, в мои объятия. Если меня не будет, прости меня и помни, что я любил тебя, любил свою семью так сильно, как только мог простой человек. Трон есть трон, но даже он не должен превращать человека в бездушную куклу. Ответственность не должна исключать любовь. Благословляю тебя, сын мой, и дай тебе небо возможность прожить свою жизнь так, как ты хочешь и не пожалеть об этом на ее закате".
– Если бы я нашел это послание тогда, когда был жив отец, я не пришел бы, - грустно сказал Корн.
– Я в очередной раз подумал бы, что это его уловка. Когда он умер, только тогда я понял, какое место он занимал в моей жизни, но именно после этого послания, после того, как сам
– Я понял тебя, Корн. Мне кажется, Интару надо находиться побольше со сверстниками. Почему у него нет приятелей, как когда-то у тебя с братьями?
– Так получилось. На ферме мы не думали об этом, а теперь уже поздно. Вернее не поздно. У нас воспитываются дети его возраста, но ему не нужны друзья, своих сверстников он намного перерос, хотя и любит возиться с детьми. Но для детей он - бог, прости меня за святотатство. Они его обожают, а это, мне кажется, только усугубляет дело.
– Турниры, сражения? Как у него с этим?
– Турниры, - Корн хмыкнул.
– Я не знаю ни одного человека, который мог бы победить Интара, ему не интересны турниры. Он всегда победитель. А войн, слава небесам, нет.
– А путешествия! Отправь его в путешествие!
– Я предлагал ему, но он не хочет. Ему интересней тут. Он занят делами и не прочитал еще всю королевскую библиотеку, у него нет потребности путешествовать. Возможно позже.
– А ты с ним говорил? Ты рассказывал ему о деде?
– Да, конечно. Я показывал ему его письмо. Интар отнесся к этому серьезно, как, впрочем, ко всему. Обещал подумать об этом.
– Ну вот. Он разумный мальчик, ваш разговор не пройдет у него бесследно. Забудь о своих тревогах и просто постарайся занять его больше детьми и своими лошадьми. Дети и лошади не дадут ему очерстветь.
– Спасибо, отец Хатиз, я немного успокоился. Постараюсь следовать вашему совету.
– Корн помолчал, потом засмеялся, - Он относится к лошадям не так, как мы с Алаиной. Мы любим их, а он воспринимает их как продолжение своих ног. Он вырос на них, и они для него как одежда, как правая рука. Он не может без них, но как можно любить свою ногу или руку.
– Ну что ж, почаще присылай его ко мне. Я со стороны буду наблюдать за ним и сообщу тебе, если его мировоззрение изменится.
На этом Хатиз уехал в свою Часовню, с которой сроднился и теперь ни за что не хотел бросать ее и возвращаться в шумный, суетный город, как ни звал его Корн.
– Папа, - прервала задумчивость короля Талина, - ну прикажи ему, пожалуйста…
– Крошка моя… - Корн укоризненно покачал головой
– Я не крошка, папа, мне скоро уже будет пятнадцать лет. Я взрослая и…
– … и тебе пора думать о балах, а не о мече, - закончил за нее Интар.
– Талина, - вступила в разговор Алаина, - я тоже поддерживаю Интара, тебе надо учиться держать в руках иголку, а не оружие…
– Мамочка, ты же знаешь, как я не люблю шить, не заставляй меня, ради всего святого.
– Но, милая, это необходимо для каждой девушки и когда-то тебе придется…
– Нет, нет, - расплакалась уже всерьез девушка.
Алаина озабоченно взглянула на Корна и строго покачала головой, когда расстроенный отец хотел было встать и, как обычно, успокоить дочь.
– Не плачь, Талина, - встал Интар и наклонился над сестрой, - пойдем, я тебе покажу что-то.
Девушка беспрекословно поднялась и поплелась за братом, шмыгая носом, а Алаина вздохнула:
– Корн, зачем тебе понадобилось давать ей меч? Интар прав, это не игрушка, особенно для девочки. Надо думать о ее будущем, а не потакать капризам.
– Алиана, и ты туда же. Ведь ясно, что девочка не может высидеть терпеливо несколько часов подряд над шитьем.
– Но этому надо учиться, ты сам виноват, что не даешь ей возможности научиться. Как только она тебе пожалуется, ты сразу идешь ей навстречу.
Это был давнишний спор между отцом и матерью маленького вихря под названием Талина. С возрастом энергия ее не иссякла, а, казалось, возросла. Она была настоящим бедствием сначала для замка, потом для всей столицы. С ватагой ребятни она носилась по всем владениям своего отца, и каждый день умудрялась обежать замок несколько раз подряд. И хотя все от нее стонали и взывали к небу утихомирить этот ураган, на самом деле ее обожали. Если она, в течение дня не появлялась в какой-нибудь службе, будь то прачечная или плотницкая, работники бежали выяснять, не сломала ли она где шею. И все они старались прикрывать ее проказы от матери и брата. Отец сам был первым прикрытием для любимой дочери.