Идущая
Шрифт:
— Хейлле? Вот так встреча! Какая жалость, право слово, что ты не явился на коронацию короля Раира ол Истаилле Лаолийского герцога Везариол графа Виконэол! Вот это было празднество! Факелы, фанфары, а какой стол! В храме уйма свечей, всё сияет — весь цвет Лаолия, и гости из Рикола и Занги… Хотя, — Шаната шутовски поклонился, — такому великому поэту, как ты, видит Килре, и в самом деле не к лицу думать о таких мелочах, как земные короли! Ты же говоришь, что "мы все умрем — и лорды, и нашада, поэту же о вечном мыслить суждено". Преклоняюсь перед твоим гением! Но к столу не приглашу — боюсь обидеть, ты же весь в мыслях о вечном, что тебе наша бренная пища!
Хам, неуч и бездарь!
Однако, сытый и популярный бездарь.
Хейлле вздохнул, удержался от соблазна
"А, ну его, Шанату", — неожиданно искренне подумал Хейлле, пробуя знакомые струны на вкус кончиками пальцев. Шанату кормят, пока он слагает хвалебные вирши кормящим хозяевам или похабные песенки гвардейцам. Но пастухи возле костра, горожане в праздник, да и те же гвардейцы и даже порой благородные господа, задумавшись, оставив приятелей ради друзей или любимых, поют не его вирши, а песни Хейлле из Нюрио. Помилуйте Вечные, да неужто ты, Хейлле, станешь соперничать с Шанатой? Будто места на свете не хватает! Хаешь тех, кто находят, что делить и о чём спорить, — а сам-то!
Все мы тленны — так судило небо…
Аккорд дрогнул и поплыл над площадью, одинокий, несмелый, вибрируя, тая… Почти затихнул, истончившись, но ему вслед взмыл ещё один, громче, наполняя воздух перебором струн — побегом дыма потянулся к облакам, втягивая воздух в себя, воздуховоротом, заставляя ветра вплетаться в песню, волнами разбегающуюся от альдзелда.
Все мы тленны — так судило небо.
И нашада, и король, и Мастер —
Не прочней ничуть, чем белый иней,
Что растает от прикосновенья…
И так просто оборваться жизни,
И так просто оборваться песне…
Кто-то спит, забыв, что все мы тленны,
Кто-то жрёт и ни о чём не помнит,
Кто-то ищет — ищет и находит,
Не желая верить, что всё тщетно,
Не желая верить, что все тленны…
Волна песни, раскатившись от альдзелда, вернулась к нему тихими голосами слушателей, ловивших слова и мелодию. Кто-то из них узнал поэта, и Хейлле с удовольствием отметил своё имя, раскатившееся шелестом вокруг.
— Спой о Наренде [Наренд Невезучий, император с 1990 по 2012]! — попросил кто-то, когда альдзелд завершил песню.
— Нет, лучше о братьях из Рикола!
Хейлле покачал головой.
— Доверьтесь Танцующей [Эиле. Здесь — покровительница искусства], и вы увидите, о чем её танец. Я расскажу о том, что есть, а не о том, что давно прошло. О Реане, Бродяге, Возродившейся, Безумной.
Он говорил громко, давно приучившись приноравливаться ко множеству слушателей и гаму на площадях, и толпа колыхнулась, потому что вслух Возродившуюся поминать избегали, опасаясь накликать беду. Слухи о ней всё же ходили. Разные. О грядущем конце времён, например, когда Вечные сойдутся в битве против людей, обращенных во зло Возродившейся, восставшей против Высшего Закона и самой Тиарсе. И ярость богов падёт на отступников, а ярость нечисти — на всех, и если победят Вечные, то они воссоздадут мир для света, а иначе он рассыплется пеплом в объятия Верго. Эти истории вспоминались всё чаще и до появления Реаны. "Мир катится во тьму!" — восклицали вдохновенные провидцы и проповедники, обличая замыслы тех, что рвутся за Великий Океан, и тех, что дерзают роптать на королей. Другие слухи — искажённым эхом отдававшиеся шаги Возродившейся. За голову её двумя королями и церковью цена назначена, она же то и дело нарушает порядок и покой то в одном городе, то в другом, ничуть не таясь и разве что не крича на всех углах: "Вот она я! Ловите!". При том ухитряется ускользать, будто угорь, и от коричневых, и от святого воинства. Как иначе объяснить это, если не вмешательством нечисти? Да и церковь говорит о том же. И кожа её темна, а разве грязь и загар не суть признаки нечистого? Говорят к тому же, что она никогда не приносит подношений к тагалам или в храмы, и даже вовсе не молится! И смеётся в лицо дворянам, и не чтит праздников, и насмехается над богами, а с нашада братается и не боится замарать руки
и убить душу! Уж не потому ли не боится, что душа давно мертва? А ещё говорят, что она насылает проклятья да поветрия на безвинных людей, а в Арнакии где-то, говорят, мало не целый город порушила махом, злобным каким-то чародейством, а клыки она имеет страшенные, в палец, а глаза красные, а питается трупами нерождённых младенцев…Хейлле из Нюрио рассказывал о какой-то другой Реане. Клыков у неё не было, а глаза — серые и зелёные, словно первая весенняя трава сквозь рассветный туман. И была она человеком, а вовсе не демоном, воплотившимся, чтобы разрушить мир. И смеялась и плакала так же, как и прочие люди. И вовсе не стремилась рушить города, а просто шла и шла, радуясь и ветру в дороге, и солнцу и снегу, и льду и пыли, и туману и закатам, и людям. И не мстила за свои обиды, и не насылала болезни, а лечила, и как перед Вечными все равны, так и она не различала — герцог или нашада.
— Как же ж это, люди добрые? — всхлипнула в толпе какая-то женщина. — Чьих-то детей, значит, лечит, и нашада даже, добрая какая! — а моих племяшиков обоих поубивала в том Тенойле, богами позабытом?
Хейлле вздрогнул и едва не сбил ритм, вспомнив, как второй раз увидел Реану в том проулке, взорванном магией, и дикий вой на одной ноте над шёпотом оседающей пыли.
…Но давят, как камень, и имя, и память чужие,
И держит чужая судьба, и проклятьем пронзает виски.
Во встречных глазах отразишься другой, не собой, и —
Где силы найти не свернуть, не соврать, а идти?
Так хочется плюнуть на всё и всё возненавидеть —
Исхоженный сотнями ног и стократно проверенный путь!
Но узкий, давящийся всхлипами мостик над бездной,
Ведущий кто знает куда — и кто знает, возможно ль пройти!
–
Ждёт первых шагов твоих ног, и конечно, дождётся,
Ведь ты не захочешь исчезнуть?
Нет, там невозможно пройти, но быть может, ты сможешь взлететь…
Аккорд неожиданно кончился, оставив тонкий аромат гаснущего звука. Толпа — к этому времени уже действительно толпа — молчала, и Хейлле, не поднимая головы, ловил тональность этого молчания. Лучшая награда для поэта — живая, задумчивая тишина.
…Бедный Шаната! Ты хоть раз был ли в центре такой тишины?
— Ты знаком с ней?
Хейлле поднял голову от альдзела. Рядом с ним стояли двое. Какой-то высокий черноволосый дворянин в простой для знатного человека одежде — без дорогих камней и золотой вышивки, но ткани, несомненно, отличные, не говоря уж о выделке кожи куртки и сапог. Да и вовсе, что там говорить, разве можно не узнать благородного человека по дорогой ли одежде или по манере говорить и держаться?
— Да, господин, — ответил Хейлле, несколько насторожившись. — Разве Лаолий уже входит в число королевств, где запрещено упоминание имени Реаны?
— Нет! — его собеседник рассмеялся. Пока он был серьёзен, ему можно было дать тридцать три или четыре, а теперь, пожалуй, лет пять можно было бы сбросить. — Нет, и не станет входить уж при этом короле наверняка, клянусь Хофо! Расскажи, где ты её видел? И когда?
— Я уже рассказал, господин, в песне, — сказал Хейлле, но подумав, решил не хамить. — Вы, быть может, прослушали? Я могу спеть для вас заново.
— Нет, я слышал песню. Но я хотел бы услышать ещё о Реане. Я же верно понял, ты знаешь её лично?
— Да, я хорошо её знаю, — улыбнулся Хейлле. — Иначе я сложил бы песню совсем другой. Она была бы о Возродившейся, а не о Реане.
— Она не Реда? — спросил дворянин как-то полуутверждением, странно глянув на своего спутника. Тот — благообразный седой, но не старый человек с суровыми бровями, — ответил коротким укоризненным взглядом. Вопрос оказался неожиданно сложным.
— Не знаю, господин, — сказал Хейлле, подумав. — Вы слышали песню; по всем её поступкам я без тени сомнения сказал бы: она — не Реда. Но я видел, как она разрушила магией целый квартал, и когда я окликнул её Редой, она отозвалась: "Да?". Она показывала мне Олинду. Но она не та, что придёт обратить мир в пепел! Клянусь Вечными! Я уверен в этом больше, чем она сама!