И.О.
Шрифт:
Неправильно было бы все же думать, что Алексей Федорович Голова был и сейчас таким же неотесанным человеком, простоватым и грубым, каким мы с ним познакомились. Далеко нет! Сейчас это был вполне благообразный человек с несколько, правда, одутловатым, но холеным и чисто выбритым лицом. Невысокий сжатый лоб его компенсировался благородным седым ежиком, полная, фигура придавала движениям медлительность и плавность. Теперь, решая какой-нибудь вопрос, он задумывался, потирал виски, чуть потягивался, что создавало впечатление какой-то деловой усталости, отвечал не спеша, говорил, что посоветуется с народом, подскажет,
Некоторые прежние привычки с годами превратились в страсти: если раньше он фотографировался только по праздникам, то теперь при каждом удобном случае: на открытии памятника, когда он разрезал ленточку, или с рабочими на строительной площадке. Еще приятнее было попадать в различные кинохроники. Однажды (это было на открытии Комбината Прачечных и Чистки Костюмов — КОМПРАЧИКОСа) кинооператор вошел в зал как раз в ту минуту, когда Голова заканчивал выступление. Было очень обидно уйти с трибуны и уступить свое место в киножурнале другому оратору, и Алексей Федорович стал тянуть, повторять фразы, пить воду. Пока оператор устанавливал кинокамеру и присоединял провода, Алексей Федорович ушел в такие дебри, из которых уже сам не мог выйти: он окончательно запутался в словах — "не посчитавшемуся и пришедшему" — и так с полным ртом шипящих и оставил трибуну. В киножурнале, правда, все это выглядело вполне пристойно.
Алексей Федорович понимал, конечно, что хищения, раскрытые на строительстве нового стадиона, и арест Переселенского отразятся каким-то образом и на его карьере. Сначала он ворчал, что "теперь придется обратно каяться", но потом понял, что этим дело не ограничится и он вряд ли удержится на посту исполняющего обязанности заведующего Коммунальным отделом.
Как и всегда перед очередным снятием, он стал чрезвычайно демократичным и часто, приказав водителю Васе прокатить его за город, чтоб "проветрить мозги", делился с ним всякими предположениями.
— Интересно, с какой формулировкой меня сымут? — задумчиво спрашивал он, когда миновав набережную они выезжали на широкую грейдерную дорогу.
— Я думаю, поскольку вы — номенклатура, Алексей Федорович, формулировку, какую попало, не дадут.
— Кто его знает! Начнут копать, вспоминать ошибки.
— Это когда рядового работника снимают, вспоминают прошлые ошибки, а когда снимают руководящего работника, вспоминают прошлые заслуги, — философски замечал Вася.
— А что, если как несправившегося?
— Морально неприятно… Вам, конечно, будут предлагать "за развал", но вы не берите…
Вася переключил скорости, так как дорога шла в гору, и, повернувшись к Алексею Федоровичу, доверительно сказал:
— При данной ситуации лучше всего, Алексей Федорович, "бытовое разложение".
Голова поморщился.
— Самая чистая формулировка. Деловых качеств не порочит. Политически не зачеркивает… А что пошалил, так это любой начальник поймет. Тем более, вышестоящие органы понимают, что бытовое разложение с возрастом у мужчин проходит…
— Так нету его у меня, этого разложения! Понимаешь, нету!
Вася улыбнулся. Он знал, что начальник говорит правду, и от души сочувствовал ему.
— Дело, конечно, хозяйское. Но мой вам совет, Алексей Федорович, нажимайте на эту формулировку… С женой посоветуйтесь…
Поднимаясь по лестнице домой, Алексей Федорович вспоминал
совет, данный водителем. А ведь он прав! Главное внимание обращают на политическое лицо человека, нет ли у него каких-нибудь там связей, не льет ли он воду на мельницу врага? А насчет морали пока не слыхать. Вот если бы вдруг объявили "Месячник моральной чистоты" или "Нравственную декаду", тогда другое дело. Тогда, конечно, с моральным разложением не суйся!Войдя в квартиру, Алексей Федорович, не поздоровавшись с женой, молча сел на диван и закурил.
— Что с тобой, Лешенька? — обеспокоенно спросила Мария Ивановна, снимая передник и подходя к дивану.
Алексей Федорович только поглубже затянулся и ничего не ответил.
— Уж не заболел ли ты?
Не будем скрывать: нашему герою было трудно. И в работе, и в личной жизни он привык к прямолинейным лобовым решениям, впервые ему приходилось решать сложную и даже изысканную задачу, но по-видимому инстинкт самосохранения оттачивает даже неповоротливые умы.
— Садись, Маруся! Есть разговор.
Мария Ивановна присела на край дивана и с тревогой ждала, что скажет муж.
— Такое дело, Мария… Морально разложился я…
Мария Ивановна облегченно вздохнула. Значит, слава богу, ничего не случилось, а она уж подумала бог знает что.
— Ты что, не слышишь?.. Я говорю — разложился морально…
Мария Ивановна поднялась, снова стала подвязывать передник.
— Поспи, Лешенька, я посуду помою.
— Сошелся с другой женщиной, понятно?.. Изменил законной жене, — раздраженно сказал Алексей Федорович.
— Ох ты, господи! Что ж теперь будет? — всплеснула руками Мария Ивановна.
— Выгонят за бытовое разложение.
— Куда ж он пойдет-то?
— Кто — он?
— Этот… Про которого ты рассказываешь?
— Да я про себя рассказываю.
— Господь с тобой, Лешенька! — От страха Мария Ивановна снова присела и только смотрела на своего мужа, чуть приоткрыв рот.
— Как собираешься реагировать?
— Чего?
— Придется писать заявление, Маруся.
— Куда заявление?
— Ну, в партбюро, в профком… Можно и в Министерство коммунального хозяйства.
— Опомнись, Лешенька! Стыд какой!..
— А чего тут стесняться? — сказал Голова, совсем уже войдя в образ. — Раз нашкодил, надо писать. Чтоб другим неповадно было. Так, мол, и так… Стало мне известно, что мой муж, с которым я прожила двадцать лет…
— Двадцать лет! Вот безобразник-то!
— Бывает, Маруся. Бес попутал, — сказал Алексей Федорович, сам удивляясь тому, что он так легко врет.
— Как же это ты? — вдруг заревела Мария Ивановна. — Чем же это они тебя опутали, проклятые?!
— Очень просто… Ну, зашла в кабинет… Помутилось бы, вроде, у меня в глазах…
— А она?
— А она, значит, говорит… Я люблю вас, говорит, товарищ Голова…
— Ну как же тебя не любить, Лешенька! — сказала Мария Ивановна, лишенная, как видно, унизительного и мелкого чувства ревности.
— Да ты кто мне — жена или пень-колода? — вспыхнул Алексей Федорович. — Реагировать ты можешь?! Будешь ты писать заявление или нет?!
— Буду, Лешенька, буду… Только ты ж скажи, как… Я ж сроду такого не писала. — И, взяв протянутую ей мужем авторучку, Мария Ивановна села за стол и приготовилась писать.