Хворь
Шрифт:
Ежедневная укладка, воск, расческа, чего хуже – личный барбер. Все это было не про Жорика. Еще в школьные годы он отрастил волосы до плеч, напокупал в рокерских магазинах грубой обуви и кожаных курток. Одна из таких курток дожила и до сегодняшнего дня. Кожанка обзавелась заплатками, поменяла цвет с перламутрового на пыльно-серый и линяла вдоль молнии и растянутых манжет.
Мы с Жориком дружили с детсадовских времен. Воспитатели постоянно ругали меня за страшилки. Мама читала мне детективную классику и мистику заместо сказок. Самые жуткие моменты я запоминал чтобы пересказать их Жорику и другим малышам. Они ссались под себя, а меня за их мочу ставили в угол или лишали
Однажды за обедом злая тетка засунула мне за шиворот морковную котлету. Наверное, ей двигали педагогическиие цели, но я их не понял. Меня от одного вида этой котлеты и так выворачивало, а когда она размазалась по спине, у меня началась истерика. Мягкая, теплая масса, скопилась между поясным ремнем, рубашкой и голой спиной трехлетнего мальчишки.
После этого случая мы с Жориком навсегда покинули детский сад, а Мама раздала пиздюлей горе-воспитательнице.
Несколько лет спустя мы оказались за одной школьной партой. Все десять лет нас рассаживали. В старших классах учительница литература всерьез считала, что я разучился читать. Вместо текста какой-нибудь пьесы из меня обычно выходило бульканье. Жорик закрывал линейкой или пальцем буквы таким образом, что слова получались корявые, неправильные, или вовсе иные по смыслу. Не «седло», а «село», не «восхвалял», а «валял».
Несмотря на то, что все школьные годы мы просмеялись, дипломы нам выдали хорошие, и с поступлением на бюджетные отделения университетов проблем не оказалось.
Как и в Хогвартсе, институт выбрал меня сам. Меня позвали в честь призерства на олимпиаде по обществознанию. После месяца канцелярских лекций я счел, что моя профессия достаточно ретроградна и важны в ней рутинный труд, отменная память и высокие дипломатические навыки. Особенно ценилась способность дочиста вылизывать задницу. В этом ремесле я был ну совсем плох. Да и работать любил порывами. У меня открывалось что-то сродни чакры, из которой вываливались тонны мусора, которые я поспешно накидывал на листы бумаги и потом месяцами их сортировал. В общем, учиться мне стало в тягость, хоть материал я и усваивал на «отлично».
Дальше я получил свой красный юридический, а Жорик кое-как окончил заочное отделение энергомаша. Но никакой границы в образованности между нами не было. После учебы на лучшей кафедре гражданского права в городе, я понял, что среднего образования было бы вполне достаточно. Мало того, несколько лет спустя мы с Жориком в пьяном бреду поступили на экономфак, где я еще больше разочаровался в системе обучения и забрал документы, не дождавшись первой сессии. Мой друг завязал с этим безобразием немногим позже.
Мы с Жориком всегда были подобны друг другу. Как малые дети, мы пытались попробовать мир на вкус, и думали, что пробуем, но вместо этого пережевывали его объедки. Однажды Жорик сравнил себя с заблудшими в ночи странником, пытающимся поймать в кадр уродливое дерево вместо того, чтобы забраться на него и осмотреться, или, на худой конец, разжечь костер и согреть свое тело.
Выпивка размазывала меня по двору, как нож сливочное масло по корке хлеба. Вскоре рассудок оставил Жорика, он потерял и речь, и равновесие. Пока я пытался прикурить ему сигарету, соседская дворняга запачкала лапами мои ботинки и обслюнявила брюки. Пес был жалкого вида, ободранный, с провалившимися глазами, но его по-кабаньему торчащие клыки всегда наводили на меня ужас.
Мой разум, вслед за разумом Жорика, унесло течением далеких горных рек, за Кавказ или в Карелию – не знаю. Реки были дикими, бурлящими, но не ледяной водой, а кипятком, как в джакузи. Я бился о пороги, голова ныла и плавилась, пока я не смыл не
до конца переваренные вареники в унитаз.Утром Жорик выглядел кисло. Ничего не съел, зато допил портвейн и уехал на такси. Моя задница разрывалась от выпитого. Я бегал от ванной до туалета и обратно. Только и успевал подмываться, как сфинктер возвращал меня обратно на рундук. Ударная порция противодиаррейного подуспокоила мою задницу.
Под подолком кружила целая стая мух, в гости залетели даже осы. Пришлось развесить по комнате шесть липких лент.
Завтракать я не решался – тошнило. Но уже не от несварения или нервяка, а по-похмельному. В полдень, когда желудок заурчал, я сварил немного булгура и сделал тосты с клюквенным джемом.
Вечный зов любви сдернул с меня шорты и словно бил током до самого окончания, после которого я ощутил внизу живота колоссальный социальный груз. Тогда я умылся, накинул мятую рубашку, шорты и пошел по государственному делу – платить дань за коммунальные услуги.
На крыльце Петроэлектросбыта скопилась очередь. Каждое воскресенье это место как бы оживало. Беременная девушка и хамоватый очкарик с портфелем на лямке устроили склоки из-за места в очереди. Двое пенсионеров бранили ушедшего на перерыв консультанта, плавно перейдя в академический спор о морально-этических категориях. Справедливость, честь и все такое.
Передо мной стоял накаченный парень. Он показывал седому отцу фотографию, на которой сидел за рулем спортивного мотоцикла. Затем вопросительно посмотрел на отца. Тот улыбнулся и спросил: «нравится?», на что сын приоткрыл рот и сделался похожим не на тридцатилетнего бугая, а на дошкольника. Я пристально наблюдал за ним, казалось, что он вот-вот потеряет контроль над слюноотделением. Но этого не случилось. Он угрюмо сунулся обратно, в телефон, а я простоял за его взмокшей от пота спиной не меньше получаса.
Предполагалось, что в это воскресенье я напьюсь апероля и буду не вполне осознанно слоняться по кварталу Трастевере, а закат встречу в парке Вилла Боргезе. Буду валяться на траве и зевать, рассматривая похожие на брокколи итальянские сосны. Рядом со мной не будет никого, кроме лебедей и уток, но и они будут заняты своими делами вроде чистки крыльев или кормежки. Под уходящим белым римским солнцем до меня снизойдет блаженное одиночество, которое я встречу с бутылочкой санджовезе и пряными оливками.
Но я повторял старый воскресный маршрут от Двенадцатой линии до вновь раскопанного Малого проспекта. На этой улице находился Психоневрологический диспансер.
Пару лет назад я записался сюда на прием, на электроэнцефалограмму. Сначала перепутал арку, затем и дверь. Так я оказался в стационаре, где никак не мог отыскать регистратуру или очередь из пациентов. На верхнем этаже наткнулся на пятерых девушек, они теснились в ряд на диване. Меня давно ждали в процедурном кабинете, а я опаздывал так сильно, что уже отчаялся. Девушки хором засмеялись, когда я попросил их о помощи. На их смех из кабинета выбежала медсестра и грубо разъяснила мне, что приемное отделение находится в соседнем корпусе.
Всякий раз, когда я проходил мимо диспансера, мне вспоминались эти девушки. Они остались в памяти худыми, с очень красивыми лицами и длинными волосами. Несомненно, они лежали в стационаре и, скорее всего, лечились от анорексии или неврозов. Но тогда никакой болезненности я в их внешности не заметил. Да и можно ли ее заметить?
Вечером в дверь позвонил Жорик, и пьянка продолжилась. Он принес три бутылки красного вина и кальвадос. Мы вспоминали конец прошлого лета, дни обильного яблочного урожая, сподвигнувшие нас приготовить самогон.