Хранитель истории
Шрифт:
Поручик вышел вперед, пряча меня за своей широкой спиной, и аккуратно постучался. В тишине утренней улицы было отлично слышно, как за дверью завозились, простучали тяжелые военные сапоги. Дверь нам открыл высокий, уже немолодой мужчина со светлыми волосами, которые то тут, то там серебрились. Взгляд темно-зеленых глаз был острым. Он, прищурившись, смотрел на Фёдора Алексеевича.
– Толстой? – Взгляд бегло осмотрел гостя. – Только не говорите, что опять дуэль, я…
– Нет-нет, Роман Гавриилович! – Поспешил возразить мой спаситель, отступая в сторону и демонстрируя меня, всё ещё прижимающую к себе руку. – Вот. Крайне необходима Ваша помощь.
Врач
Квартира полкового доктора представляла собой кабинет, который служил и приёмной. Между бескрайних стеллажей с книгами скрывалась ещё одна дверь, судя по всему, ведущая в более интимную часть жилища. Два окна, одно во двор, другое на улицу. Судя по всему, лазарет, если он был, то находился отдельно.
– Вера Павловна, это Роман Гавриилович Иванов, наш целитель. Тысячу раз спасал меня из затруднительных положений. – Лекарь кинул строгий взгляд на Толстого и коротко мне кивнул. – Роман Гавриилович, это Вера Павловна Оболенская…
Я сделала неуклюжий книксен, всё ещё придерживая руку, а Толстой принялся рассказывать о нашем небольшом приключении. Когда он закончил, врач бросил на меня уже более теплый взгляд. Понятно, за кого он меня принял в первые секунды. Как и повозчик. Но рассказ Фёдора Алексеевича, кажется, убедил его в обратном.
– Мадемуазель, вы позволите? – Иванов подошел ко мне, протягивая руки к плечу, обращаясь по-французски. Понятно почему, ещё один тест.
– Конечно, доктор, если вы поможете мне снять шляпку, в ней очень душно. – Отвечала я, еще и присовокупив это вежливой, насколько позволяла мне боль, улыбкой. Врач смягчился на глазах. Ага, конечно, какова вероятность, что улицам Петербурга бродит проститутка в дорогом, приличном платье, которая свободно говорит по-французски?
Когда шляпка, которая и вправду мне уже жуть как надоела, была снята совместными усилиями, Иванов, ещё три раза извинившись за неудобства, осмотрел моё плечо и вынес вердикт: вывих. Поручик топтался позади, с плохо скрываемым волнением.
– Вправлять? – Вздохнула я, уже проходившая через эту неприятную процедуру. В детстве я была весьма непоседливым ребенком, и как-то раз уже неудачно падала с дерева. Поспорили с другом о том, кто быстрее доберется до самой макушки. В тот раз вывихнутая лодыжка казалась мне пустяком по сравнению со сладким вкусом победы.
– Увы. – Кивнул Иванов. – Не могу обещать, что больно не будет.
Я кивнула. А что мне ещё оставалось? При помощи врача и суетившегося рядом поручика, я легла на жесткую кушетку, которая, видимо, служила суровому доктору, ещё и постелью. На столике поблизости лежала нераскуренная трубка и свежая газета. Понятно, от чего мы отвлекли Романа Гаврииловича.
– Держитесь за что-нибудь, так будет легче.
– Вот. – Толстой был тут как тут. Встал на одно колено перед кушеткой, протягивая свою руку. – Вот, Вера Павловна, держитесь. Как бы я хотел, чтобы вы могли отдать всю свою боль мне!
Я не сдержалась от улыбки. Поручик с отчаянным желанием мне помочь, заставлял сердце теплеть. Я с коротким «Спасибо», и правда левой рукой вцепилась в его предплечье.
– Вдохните, мадемуазель. На «три» резко выдыхайте, хорошо? – Иванов взялся за мою руку, а я мысленно приготовилась к ужасной боли, сильнее сжимая пальцы на руке Фёдора Алексеевича. – Раз, два, три!
Я вскрикнула, сустав тошнотворно хрустнул, в эту же секунду дверь флигеля со стуком распахнулась.
–
Толстой! Извольте объясниться, что здесь происходит?!Глава 3
На пороге докторского флигеля стоял молодой человек в форме. Орлиный нос, грозно сдвинутые к переносице темные брови, тонкие губы, гладковыбритый, и волосы, уложенные по последней моде. На шее висела «Анна» — орден святой Анны в виде четырех лучей, покрытых красной эмалью, на алой ленте. Я припомнила, что видела его накануне среди офицеров Преображенского полка. От своей догадки я чуть не застонала.
– Ваше Превосходительство! – И поручик, и врач, поспешили отдать честь. Я попыталась подняться, едва слышно застонав. Иванов тут же ринулся ко мне. Поручик покосился на меня, но под грозным взглядом начальника не рискнул предпринимать каких-либо действий.
– Пётр Александрович, разрешите объяснить! – Уже совсем иным тоном заговорил Толстой.
– Да уж, будьте так добры. – Дверь за начальником затворилась, и Фёдор Алексеевич принялся уже во второй раз пересказывать наши злоключения. На этот раз, начав издалека – с того, как он проверял моё приглашение на трибуны. Пока поручик вещал, я при помощи Романа Гаврииловича всё же сумела подняться с кушетки. Говорить с начальником Преображенского полка сидя было как-то неуместно, хотя и подходящее время для того, чтобы сделать приветственный книксен я уже проворонила.
– Вот как… - Протянул Его Превосходительство, рассматривая меня не без интереса. – Роман Гавриилович, Вы закончили?
Иванов покосился на меня в нерешительности, будто что-то хотел сказать. Но когда снова обратился к начальству, то лицо его сделалось строгим.
– Я бы рекомендовал Вере Павловне содержать руку в полном покое хотя бы ещё несколько дней. И при малейшей боли обратиться к лекарю. – Я благодарно кивнула, хотя и смотрел Иванов не на меня. Странный человек.
– В таком случае, Толстой, привести себя в порядок и отправится на место несение службы.
– Есть!
– А Вы, мадемуазель, идёмте со мной. – Пётр Александрович открыл дверь, пропуская меня вперед. Я метнула взгляд на поручика. За последние пару часов он уже стал мне как родным, рядом с ним я чувствовала себя намного спокойнее. И расставаться никак не хотелось. Он поймал мой взгляд и быстро подмигнул. Пряча улыбку, я вышла из флигеля следом за высоким начальством.
Кабинет Петра Александровича оказался в два раза больше, чем вся гостиная лекарского флигеля. Но по сравнению с небольшим жилищем Иванова, тут было как-то безжизненно. Чистый стол с газетой и парой бумаг, чернильница и перо. Диван, притаившийся у стены, несколько картин, в основном на абстрактно-батальные темы. Так, как должен выглядеть кабинет, ни больше, ни меньше.
Я замерла в нерешительности посередине комнаты оглядываясь. Руку всё ещё прижимала к себе. Её теперь не терзала боль, но лишнее движение всё равно приносило сплошные неудобства. А врач ведь предписал мне держать её в покое, верно?
– Ну что, мадемуазель Оболенская. – Пётр Александрович подошёл к своему столу, указал мне на кресло перед нем, оглянулся. Как будто он тоже не знал, куда себя деть. – Для начала разрешите представиться… - Уголок тонких губ искривился. Будто бы военный считал это излишней блажью. – Пётр Александрович Толстой, как Вы уже, наверное, догадались, шеф Преображенского полка, Его Милостью. Ну а теперь, поведайте мне, кто Вы и как очутились столь ранним утром на заднем дворе этой Богом забытой гостиницы?