Чтение онлайн

— Если ты любишь современное искусство, то здесь есть несколько картин, которые должны тебя заинтересовать.

Пол увидел обнаженную фигуру работы Матисса и «Натюрморт с ирисами» Ван Гога. В ожидании прислуги он принялся ходить от картины к картине. Казалось, Эрнста немного раздражает желание Пола начать осмотр, не дожидаясь должным образом организованной экскурсии. Он сказал:

— Быть может, сначала, Пол, я покажу тебе твою комнату? — На слове «сначала» было сделано ударение. Он добавил: — Мама начала составлять эту коллекцию, когда изучала в Париже историю искусств. Уверен, что ей самой захочется показать тебе картины.

Вслед за горничной они поднялись по дубовой лестнице с полированными перилами.

Эрнст оставил Пола одного разбирать вещи. Комната

была просторная, со вкусом обставленная, богато убранная коврами. Как только Эрнст вышел, Пол присел на кровать, потом по очереди в каждое из кресел и на стул перед письменным столом. Прежде чем распаковать вещи, он извлек из-под них одну из двух или трех книжек, которые привез с собой, и продолжил чтение с того места, где прервал его в поезде. Это были эссе Д. Г. Лоуренса. Потом он достал свою толстую тетрадь и принялся просматривать стихотворение, которое начал еще до отъезда из Лондона и теперь, после того, как ни разу за три дня на него не взглянул, надеялся оценить беспристрастно, словно стихотворение, прочитанное вслух другим поэтом — к примеру, его другом Уилмотом, — и услышанное впервые. Пол прочел его несколько раз, но с каждым разом, казалось, все больше утрачивал способность оценить его объективно. Постепенно оно становилось до ужаса знакомым. Тогда Пол попробовал сам себе прочесть его вслух. Когда он дочитал до середины второй строфы, раздался деликатный стук в дверь. Обернувшись, он увидел, что в комнату, едва успев постучаться, вошел Эрнст. У Пола возникло такое чувство, будто его поймали с поличным. Эрнст, льстиво улыбаясь ему, стоял в дверях. Пол почувствовал, что Эрнст осознает свое несколько более выгодное положение. Очевидно, только врожденный такт не позволил Эрнсту дойти до середины комнаты. Он подбоченился и смерил Пола оценивающим взглядом:

— Надеюсь, я не помешал! Ты ведь читал новое стихотворение? Ах, как интересно! — воскликнул он, откровенно гордясь тем, что в спальне его дома рождаются стихи Пола Скоунера.

Пол почувствовал себя неловко. Эрнст продолжал:

— Я шел только сказать, что обед будет готов тогда же, когда и ты. Сегодня мы к обеду не переодеваемся.

Пол воспринял его слова в буквальном смысле и через несколько минут заявился в столовую в той одежде, в которой приехал — твидовая куртка и изрядно помятые серые фланелевые брюки с небольшим пятном от пролитого джина. Галстук, к счастью, имелся.

В столовой стояли большой стол красного дерева и массивный мраморный сервант с медными ручками, над которым висела картина — изумрудные и алые яблоки на серой скатерти, на некоем буро-кораллового цвета фоне — кисти Курбе. Когда он вошел, родители Эрнста, герр Якоб и фрау Ханна Штокманы, уже сидели за столом. Фрау Штокман была крепкой, самоуверенной с виду женщиной, каждая из черт лица которой казалась огороженной отдельной сетью морщинок — тех, что окружают глаза, тех, что обрамляют рот, тех, что отвесно спускаются по щекам. Темные глаза были умными, рот — выразительным. Из-за небольшого перебора румян щеки казались чересчур яркими по сравнению с ее светло-серым платьем, гофрированным, как греческая колонна с каннелюрами.

Эрнст спустился к обеду в том же блейзере Даунинг-Колледжа. Под него он надел белую крикетку с отложным воротником, двумя треугольниками закрывавшим лацканы. С его холеными белыми руками, которые он положил перед собой на стол, точно лайковые перчатки, с его пристальным взглядом из-за очков в роговой оправе, устремленным на Пола, для игрока в крикет он казался излишне суровым.

Якоб Штокман, коммерсант, чей интерес к жизни сводился, похоже, к еде, был, как предположил Пол, лет на пятнадцать старше жены. У него были отвислые усы, оттопыренные уши и унылые, внимательные свинцовые глаза. Будучи всецело поглощен манипуляциями с ножом и вилкой, он, положив в рот очередной кусочек, отвлекался только для того, чтобы проворчать что-то по поводу своих вкусовых рецепторов или отпустить какое-нибудь цинично-остроумное замечание. Жена то и дело бросала на него беспокойные взгляды.

Как только отец, подняв взгляд от своей тарелки и положив нож и вилку, заметил расстегнутый

отложной воротник Эрнста, он выразил протест. Эрнст, двадцатипятилетний мужчина, был отправлен в свою комнату за галстуком. Улыбнувшись с вызывающей снисходительностью, он встал и, многозначительно взглянув на Пола, вышел. Фрау Штокман громко расхохоталась и сказала:

— Знаете, муж так привередлив в мелочах. Он не любит, когда Эрнст ходит без галстука. Мы считаем его педантом, настоящим педантом.

Ее муж протестующе поднял руки.

— А я считаю, что в это время дня Эрнст не должен одеваться для игры в крикет. Я хочу есть, а не в крикет играть. Его одежда для крикета отвлекает меня от еды.

Она оглушительно расхохоталась.

— Тебе бы тоже не мешало поиграть в крикет, старый педант! Я говорю мужу, что ему не мешало бы поиграть в крикет. Тогда бы он не был таким толстым.

Она успокоилась, перестав вращать глазами, поблескивать зубами и презрительно кривить губы, но потом, когда в столовую, надев галстук, вернулся Эрнст, начала все сызнова.

— Послушай, Эрнст, твоему отцу не мешало бы поиграть в крикет! Это пошло бы ему на пользу!

— Отцу поиграть в крикет? Он бы не смог! — сказал Эрнст, дипломатично улыбнувшись.

— Я только говорю, что не хочу, чтобы за едой ты был одет для крикета, — сказал отец, подняв взгляд от супа, струйка коего осталась на двух волосках его усов. — Это отвлекает меня от обеда.

— Ну разве он не обжора! — вскричала фрау Штокман.

— Ну что ж, если хотите, я могу сыграть в крикет, — сказал Эрнст, взяв столовый нож и приподняв его над столом двумя руками, как биту. — Так, посмотрим, нам нужен мяч. Что нам его заменит? А, знаю… — Он взял кусочек хлебного мякиша, скатал его в шарик и отдал матери, велев бросить в его нож-биту. Все это время он через весь стол неотрывно смотрел на Пола.

— Эрнст, что ты делаешь?! — воскликнула мать. — Ты все-таки не в детском саду!

— Нет, конечно! Я играю в очень взрослую игру под названием крикет. Хочешь сыграть? — Он замахнулся, как бы намереваясь бросить в нее шарик. В ответ, покачав головой, она расхохоталась во все горло, после чего, задыхаясь, пробормотала: «Хорошо, я играю!» — и вновь покатилась со смеху, выронив из рук свой столовый нож. Пока мать с сыном пребывали в беспомощном состоянии, герр Штокман, широко разведя руками, посмотрел поверх сей счастливой семейной сцены на Пола, и во взгляде его отразилась милосердная снисходительность. Потом, совершенно неожиданно, и мать, и Эрнст перестали смеяться и утерли слезы.

— Дома вы так же мучаете своих родителей? — спросила Пола фрау Штокман. — Вы так же безжалостны по отношению к отцу с матерью, как Эрнст по отношению к нам?

— У меня нет родителей, — объяснил Пол. — Мать умерла, когда мне было одиннадцать, а отец — когда мне было шестнадцать.

Всем своим видом она выражала готовность извиниться.

— Ах, как грустно, какая жалость, wie Schade! Где же вы, в таком разе, живете?

— В Лондоне, у бабушки.

Помолчав, она грубовато спросила:

— А из какой семьи ваша бабушка?

— Родственники со стороны бабушки у меня датчане. Но дедушка родом из Франкфурта, он был евреем. Скоунеры эмигрировали в Англию.

Эрнст с отцом притихли. Фрау Штокман спросила:

— Когда же они переехали в Англию?

— Пятьдесят лет назад.

— Они ходят в синагогу?

— Нет, конечно. Дедушка уже умер. А бабушка — квакер.

— Ну что ж, тогда вам нечего волноваться, они не евреи, — безапелляционно заявила она. — Ваши родственники — англичане. Здесь, в Германии, евреями считаются выходцы из Восточной Европы — литовские и польские беженцы, — но только не немцы, которые живут здесь уже долгие-долгие годы. Мой муж держит у себя на службе нескольких таких настоящих евреев. Есть среди них очень талантливые. Есть просто хорошие люди. Чистоплотные, вежливые, рассудительные. Я и сама совершаю по отношению к ним множество милосердных поступков. Есть среди них и мои друзья. Давным-давно мои предки тоже приехали сюда из Восточной Европы — из Каунаса, что в Литау. Они были родом из очень культурной семьи.