Химера
Шрифт:
Вдалеке, где-то в портовых кварталах, заполошно выла сирена.
Он чуял Полночь — губами, ноздрями, всем своим нутром — Полночь разливалась по городу, толчками, привольно и стремительно, как половодье.
Почему такое стало возможным, не стоило и размышлять. Без размышлений ясно.
Асерли.
Его спустил с цепи ферворский прихвостень, а Асерли спустил с цепи полуночных тварей. И, по тому, как драло и крутило внутренности, как привычно заволакивало дымкой глаза и обострялось немыслимое, полуночное — цветными пятнами и контурами — зрение, тварей было много.
Судя по тому, что наспех рассказал его царственный потомок, клятый демон сегодня
Что стоило попытаться прикончить его сразу, как только встретились у входа в посольство.
Банальный страх, не так ли, мой принц?
В груди снова толкнулось обсидиановое лезвие ножа. Энери молча сощурился от полоснувшей ребра боли, потом глянул вверх, в светлое июньское небо, подцвеченное зеленым маревом.
Асерли был там. Он радовался.
Темная крылатая тень неспешно парила в вышине и Энери, против желания, видел все четко — зрение у Лавенгов было истинно дролерийским, острым. Асерли не имел больше никакой нужды удерживать человеческий облик, и он высвободил черные перепончатые крылья, бичом дергался длинный шипастый хвост, тело обросло ромбовидными острейшими чешуями, доспехом схватывающими бока, бедра, плечи.
Вот он сложил огромные крылья и камнем ринулся вниз, потом подхватился, с треском распахнул угольные плоскости и рывком завис в воздухе, с хохотом разевая черный провал рта, в котором иглами сверкали сахарные щучьи зубы. Тополиный пух светился, потрескивал и неспешно тек к наймарэ завивающимися вертикальными струями, одевал его, словно мандорлой.
Далеко… Прикончить бы тебя, пакость полуночная.
Энери ощутил такую ненависть, что ему ожгло глаза. По небу метались и перекрещивались лучи нескольких прожекторов. Где-то тяжело ухнуло крупнокалиберное орудие. Непонятные толчки все продолжались — скрежетал и останавливался груженый состав, земля вздрагивала и звенели стекла. Рядом с соседним домом, в переулке — кричали. Со стороны Ветлуши послышался тяжкий, надавливающий на ушные перепонки, рык.
Энери стоял посреди Катандераны, своего города, города в котором он так и не сел на трон, не похоронил отца, в который его не ввезли на поганой телеге, как предателя и мятежника, ни дворец, ни Четверговая не приняли его — всего он избежал, после того, как очнулся на поле битвы, устланном трупами.
Он годами бродил по Дару, под чужой личиной, не зная, что в далекой Химере подрастает сын, не зная, как умерла Летта, не зная, что Альба Макабрин, его лучший друг и соратник, гниет в королевской тюрьме, в кандалах, в тесной клетке — и только священная дареная кровь спасает его от топора палача. Не знал, потому что не хотел знать. Пел собственные песни у костров, наемничал. Потом, однажды, случайно, встретил Альбу в захолустном трактире — Халег все же выпустил опального рыцаря, чтобы страшный пес Лавенгов брал для него крепости и зубами выдирал победы. Тот мельком глянул на неприметного путника в потрепанной одежде, пробежался равнодушным взглядом по крашеным в грязно-серый волосам, а потом заледенел лицом и радужки разгорелись страшной, яркой макабринской бирюзой.
С минуту Анарен выдерживал этот взгляд, потом опустил голову, отвернулся к своему коняге — обычному смирному гнедку, приученному таскать на себе вьюки и непритязательного всадника. Потянул его под уздцы, повел прочь со двора. Сакрэ молча проводил его взглядом, но не окликнул. Долго
потом через всю спину чувствовался рубец — словно от плети.Теперь, спустя много столетий, он, наконец, отмер, отбросил тяжкое, как ледяные цепи, раскаяние, снова глянул на кувыркающуюся в небе и хохочущую тень, поправил непривычное оружие, кинулся через дорогу к ближайшему подъезду огромного, как замок, дома — одной из семи катандеранских высоток.
Дверь была открыта и даже прижата кирпичом для верности. В углу, у почтовых ящиков, ощерился мальчишка в серой пажеской курточке, с гербами Маренгов на рукавах — после праздника коронации припозднился на свою беду, наверное бегал смотреть на танки и самолеты. В руке у него был зажат нож, маленький, нестрашный, но видно — острый. Иззелена-черный, клыкастый горгул маялся на ступеньках, мотал шипастой башкой, разбрызгивал горячую кровь из процарапанного горла. Пасть его открывалась и закрывалась в жадных зевках, игольчатые зубы торчали во все стороны. Мальчишка скалился не хуже самого горгула и выказывал твердое желание убить любой ценой.
— Хашшшшшшшшшшсссссс, — просипел Энери, растянув губы, пригнувшись, чуя, как рвется наружу полуночный облик.
О, как он стыдился его. Как цеплялся за свою прекрасную лавенжью внешность.
Нож в груди рассекает все — даже связь с родной кровью.
Как ни держись, как ни вороти нос от Полуночи, но ты продан навеки — серебряные глаза зальет нефтяной глянцевой пленкой, и ты будешь чуять страдание живых, жаждать в пору Савани, клыки станут острее бритвы, а когти…
То, что внутри — не сможет изменить никакая Полночь. Только ты сам.
— Пррроваливай, мразззь. Оставь его.
Страшнее Ножа в Полуночи — только высший наймарэ.
Горгул оглянулся, увидел, кто набежал на него из раскрытой двери подъезда, взвыл от ужаса, по кошачьи припал к полированному мрамору, отбрасывая когтями задних лап истерзанный коврик. Мальчишка не медлил ни секунды, воспользовался случаем, прыгнул на тварь, обхватил ногами, воткнул свой игрушечный ножик под чешуйчатую скулу. Два тела сплелись в борьбе и корчах, захлопали мокрыми парусами горгульи крылья, по светлому мрамору полилось медленно, потом струей, и тут же размазалось густое черно-красное.
Маренги.
Энери не стал задерживаться, только отбросил кирпич подальше на улицу и захлопнул дверь. Побежал по ступеням вверх. Полуночный внизу выл и кашлял в судорогах, мальчишка молчал. В лестничном колодце разносилось эхо. На одном из этажей щелкнула, открываясь, дверь.
— Что такое? — спросил грубый мужской голос. — Эй, там. Я сейчас спущусь.
Энери прыжками пронесся мимо, ему надо было на крышу. Поближе к небу.
Высокий дом, красивый, после коронации строили. Двадцать пять этажей.
Наверху он с легкостью сорвал навесной замок и запер за собой дверь, согнув дужку так, что никому уже не открыть, пробежал через чердак, распугав котов и сонных голубей, выбрался на крышу.
Светлое ночное небо прочерчивали прожекторы и нитки трассирующих пуль, где-то ухали зенитные орудия. По улице внизу, утробно воя, перся танк с красными птицами Аверох на броне. Привычное к войнам рыцарье немедленно и самозабвенно вступило в драку, не дожидаясь никаких приказов. Гражданские, судя по всему, позапирались в домах. Утром вроде был парад… кто же ездит на парады без боеприпасов — это себя не уважать. Энери мимолетно пожалел, что пропустил, вот бы поглядеть, и тут же встал на колени около ограждения крыши, положил винтовку на теплое битумное покрытие, поднес к глазам бинокль.