Хайд рок
Шрифт:
Ночь хотела дождя и боялась. Этот взрывоопасный гриб над полем и до антенны одного из домов пах озоном, пах грохочущей стиркой, большой скоростью вращенья в барабане всего, что видно на километры вокруг: земли, домов, людей и зверей, досок, столбов с проводами, растений, птиц, мусора… Поэтому всё, что может чувствовать, либо показывалось из нор и опасливо поднимало глаза, либо стремилось забиться под землю до самого кембрия, только люди – как известно, бесчувственные – спали как обычно, впрочем, беспокойно. Тысячи глазок в поле следили за мощной немой угрозой, в угрозе клубилось, решалось и снова взвешивалось всю ночь, пока, наконец, с краю неба не засветили день –
Дом Ани тоже попытался в 1й раз настроить в окнах дневной свет – эпизодически, вспышкой – пойманной от того, с краю неба. А вот тени с запада ещё стройно держались на всех домах полотнищами, синхронно меняющими свои складки и положения.
Аня роется под кроватью. Выгребает пыльные старые вещи – на свет, но не в своё внимание. Рука набредает на нужную – плеер – поехал на свет, на свету оказывается кассетным, старым, одна кнопка запала, другую деталь тут же приматывают скотчем.
– Вот теперь, девочка, ты человек, – это память.
Память сидит на кровати в виде не то дед Мороза, не то солдата, один костюм смешан со вторым, и вручает ей этот плеер, второй рукой гипнотически-нервно вертя сигарету между всех пальцев той руки, то заводя её за спину или пряча куда-нибудь в зону тени от шубы на солдатском, то плюя и демонстративно устраивая шоу с вращением сигареты.
– Береги как зеницу ока, – Ане – лет 5, плееру – уже тогда возраст с одной запавшей кнопкой. – Если не сдохну, потом вернёшь, – бороду резко сдувает вбок: рассчитать под ней то дыхание, от какого бы не сдувало, у Мороза не получается. – Если сдохну, считай, подарок. Пользоваться умеешь?
Откуда-то – память не помнит, откуда – не то из-за кирзового сапога, а там из-под кровати, не то из мешка с подарками появляется картонная коробка с кассетами – плотно стиснутыми друг с другом, в упаковках, без, в самодельных конвертиках и обёртках, объединённых в группы резинками для волос и самостоятельных.
– Это, сука, золото. Это, сука, коллекция платины и бриллиантов – в одной, сука, сраной, коробке. Это то, что тебе повезло, как Рокфеллеру-мать-его-накрест-Ротшильдову – и это то, что останется после меня. С Новым годом, микро, прочуй, что те-е перепало.
И они слушали Раммштайн, а потом Сектор газа, а потом Мэрлина Мэнсона, а потом ещё Летова, пока кто-то ли, что-то ли не столкнуло деда Солдата с кровати и не призвало проваливать дальше, потому как ему уже пора было куда-то дальше проваливать. Кассеты и плеер же оставались жить здесь и – неизвестно, передались ли вкусы по наследству или Аня и сама склонна была считать золотом те же вещи – но коробка жила на свету (а не под кроватью), ближе к магнитофону, и по сей день, в окружении своих собратьев, в основном, тех же стилей.
– Фил, – 5-летняя Аня держала наушник в ухе пальцами, потому что иначе он вылетал от качаний солдата Мороза, – так а можно мне это слушать? Или только охранять?
Внятного ответа не последовало.
Утренний голубой прожектор скользнул по кассетам тонким пыльно-холодным лезвием, успев отсчитать пять-шесть, коробкам, всей комнате и ушёл в другой дом, оставив, впрочем, здесь сумерки уже на тон-два светлее, чем было. Аня тоже отсчитывает кассеты – тоже в пределах пяти.
Потом последний заплыв под кровать и выныриванье в ещё более светлом мире с батарейками.Мать почти собралась на работу, хотя ей и кажется, что с неё что-то вязко стекает вниз – то ли лицо (складки губ, щёки, брови…), то ли плечи и грудь, то ли платье – хлюпает под ногами и должно бы мешать собираться, но движенья заточены и автономны.
Что-то притягивает её из кухни.
Аня стоит у окна, изучая что-то за ним и обстукивая пальцами ручку корзины старых и пыльных яблок.
– Дочь?
Аня слышит, но не отвечает. Она машинально берёт яблоко и откусывает, сколько бы съела мелкая птица.
– Куда грязное?
Обнаружив у себя в руке это грязное, Аня откладывает плод в сторону, на подоконник.
Мать ждёт чего-то смутные несколько секунд, а потом её ноги идут в прихожую. В одном из дверных проёмов она говорит:
– Ты чего-то хотела сказать?
Утро в окне густо-синее, в отпечатках пальцев и точках от мух, под окном ползает туман, иногда выгибая спину или куря в карниз, в углах комнат ещё совсем темень. Аня кидает взгляд на корзину, дотрагивается до бочков на яблоках и принимает решение. Отрицательно качает головой.
Мать не может её видеть, но, согласно тишине, тоже стихнув внезапно, следя за походкой и дыханием, словно ей нельзя кого-то спугнуть, хоть и не отдавая себе отчёт, – выходит из дома. И лицо (особенно брови) (и тело, и платье) теперь не стекает, а (неизвестно, с чего) напряжено.
В автобусе привалиться к стеклу лбом, плечом и, хотя их от этого бьёт, трясёт и держит дрожащими, игнорировать это. Смотреть вниз, в окно.
– Так… кхм. Трудные случаи… кхм. То, с чем почти не справляются… кхм… современные школьники. А… меж тем, они часто встречаются в… кхм… контрольных.
Алгебру ведёт биологичка, и тут ей приходится пачкать мелом сухие руки (как будто это твои ногти и кожа – белый сыпучий, крошащийся мел…) и в лоб находить себя не на своём месте.
– Что вот мы можем сделать в данном случае?
Поэтому голос всегда выдаёт её: то пожалуется, то растеряется, то просто начнёт покашливать посреди ровной, вытверженной речи – но только не смирно работать с ней заодно. Она берёт со стола, с романа учебник и начинает диктовать, что-то длинное, как уроборос из числа пи хлопок. Хлопки как по битому стеклу, дудка на заднем плане, то на заднем, то на переднем, речитатив, переходит в вокал, потом снова в речитатив, потом снова Аня завешивает наушники волосами и ищет точку, в которую можно смотреть, чтобы не смотреть, чтобы быть в музыке Кто-то кивает в такт, видно, тоже плеер Кто-то вертит в такт на пальце брелок-цепочку Кто-то качает ногой Кто-то стучит пальцем по столу или кончику ручки
В окне солнце ёжится и пытается приглушить свой свет, насколько это вообще реально для него, с одной стороны его хочет съесть завод и высланный им крокодил из трубы, с другой – призрак вымерших динозавров в форме тучи в форме трицератопса, они тянутся друг к другу и кто знает, чем это кончится, а по середине – ещё режет нить, на конце которой паук – с нашей стороны стекла, ясен пень
То же солнце потом маломощно обсвечивает школьный двор, где, в основном, все всегда в тени, но можно поймать звезду на футболку, на кожу, на циферблат часов или секундомера, на кепку, когда бег по кругу, наклоны в такт или приседания, или когда, как физрук со свистком, специально гуляешь за солнцем по следу, пытаясь предугадать, где оно вынырнет в следующий раз Плеер, прицепленный к треникам, вроде рации или бомбы, не обратил на себя ничьего внимания, не слетел в процессе и не заговорил по-хорватски: «Съешь меня», – так что всё идёт