Харама
Шрифт:
— Идите обедать.
Хустина была в курятнике и вышла оттуда с яйцом в руке. Подходя к дому, отец спросил ее:
— Это от которой?
— От рябой. Сегодня четвертый день, как она не неслась.
Невестка Оканьи сказала мужу:
— Не налегай на тушеные овощи, Серхио, тебе же нельзя, потом плохо будет.
— Дай ты ему поесть, да и сама ешь, — вмешалась Петра. — За весь-то день. Нельзя же вечно думать о болезни.
— Слушай, если он не поостережется, ему ведь хуже будет.
Фелисита смотрела попеременно то на тетку, то на
— Дай ему вот это, — предложила Петрита и протянула кусочек мяса.
Но кот не тронулся с места. Оканья сказал жене:
— Надо, по крайней мере, попросить у Маурисио по стакану вина и по чашечке кофе. Чтоб ему был хоть какой-то доход, раз уж мы пришли сюда есть.
— Как знаешь. Он так любезен, что скорей всего денег не возьмет.
— Почему не возьмет? С чего это?!
— Ну, ты оказывал ему столько услуг!..
— И он мне немало их оказал, еще чего не хватало! Если будет отказываться, уж как-нибудь запихаю ему. Мне и так стыдно, что мы даже вино с собой привезли, а не берем у него.
— Так ты же ничего не сказал… — оправдывалась жена. — А теперь мне такое заявляешь.
Белый кролик подошел к решетке и встал на задние лапки, опершись передними о сетку и показывая брюшко.
— Глядите, глядите, как он стоит! — крикнул Хуанито.
Все обернулись.
— Какой хорошенький! — сказала девочка. — Какой хорошенький!
— В кастрюле они еще лучше, — засмеялся брат Оканьи.
Петра напустилась на него:
— Да ты что? Зачем такое говоришь ребенку, который восхищается зверьком? Нет, доченька, нет. Дядя твой злюка. Никто этого кролика убивать не собирается. На будущий год, как приедем, привезем ему листьев салата и ты сама его покормишь. Хорошо, доченька?
— Да, мама, — отвечала Петрита, не отрывая глаз от кролика.
— Завтра обедать будем в саду, — сказал Маурисио. — Тут такая жара от плиты, что, пока ешь, сам изжаришься.
Фаустина не ответила. Она что-то мешала в кастрюле.
— Но каков Оканья! Как он понимает жизнь! — продолжал Маурисио, указывая ложкой на окно, из которого виден был столик, занятый гостями. — Ему ничего не жаль. Если и отложит пару бумажек, так только для того чтобы поехать, вот как сегодня, провести воскресенье с семьей за городом. — Он медленно тянул суп. — И понимаешь, в воскресенье, когда такси нарасхват весь божий день, когда дают целое дуро на чай те, кто едет на стадион или на корриду. Он всем этим жертвует и в ус себе не дует.
— А почему они не приезжают на неделе? — возразила Хусти. — Меньше потерял бы.
— Наверно, из-за брата. Тот свободен только по воскресеньям. Щедрый и веселый человек, он всегда такой. Вот так и надо жить. Иначе получается, как с тем, который потерял двадцать килограммов, пока бегал, искал аптеку, где можно взвеситься.
— Ну, уж если такой порядок тебе нравится, — поджала губы Фаустина, — почему бы тебе не сделать то же самое, начиная с завтрашнего
дня? Закрой кафе и живи сладкой жизнью. А? Что ж ты этого не делаешь?Из зала кто-то позвал Маурисио.
— А что ты думаешь? Мне часто хочется такое сотворить! Только чтоб тебя не слышать… Поди спроси, что там хотят. Скажи, я обедаю.
Фаустина вышла. Маурисио не донес ложку до рта и посмотрел на дочь. Потом опустил глаза и спросил:
— В котором часу придет твой жених?
— Думаю, в полпятого, в пять. Смотря на чем поедет: на рейсовом автобусе или на поезде.
— Вы пойдете в кино?
— Наверно.
Маурисио, помолчав, поглядел в сад через открытое окно; невестка Оканьи смеялась…
— Поди положи второе.
Хустина поднялась. Встал следом за ней и отец.
— А на какой сеанс вы пойдете?
— Ох, отец! Что это вы все выспрашиваете? Пойдем уж в какое-нибудь кино — какая разница? И как я могу знать заранее? — Тут она переменила тон. — Наверно, вы что-то хотите узнать, так зачем подбираетесь с этими вопросиками? Со мной так не надо.
— Я, дочка? Да нет. Хочу знать, что ты будешь делать.
Из сада опять донесся смех.
— Что вы делаете по воскресеньям?
— А то вы не знаете! Ну что мы можем делать? Нет, вы хотите спросить не о том.
— Ну ладно, тогда скажи, что это за новость, что тебе уже зазорно помогать отцу обслуживать посетителей? Откуда это пошло?
— Что? Кто это вам сказал?
— Твоя мать сегодня утром. И, мол, Маноло не нравится, что ты обслуживаешь гостей. Ему это кажется не очень приличным или еще что-то там такое. И она на его стороне.
— Ох уж эта мама! Вот в чем дело! Эта новость для меня как снег на голову. Хорошенькое дельце!
— Так ты не знала? Значит… Скажи-ка правду.
— Я и говорю правду, отец.
— Хорошо, дочка, больше ни слова. А ты с этим согласна?
— Я? Пусть он только придет! Сегодня он у меня попляшет!
В дверь просунулась морда Асуфре; пес вдыхал кухонные запахи. Хустина крикнула:
— Пошел вон! Противный пес! Так вот: чего я больше всего не люблю, так это когда за моей спиной сговариваются. Теперь точно знаю, когда они успели, да, да, на прошлой неделе он как-то застал мать одну. Наверняка в тот день они и сговорились. Только зачем вы-то ходили кругом да около, а не сказали мне все прямо?
— Ну, почем мне знать! Кто вас разберет… — И он пожал плечами.
Фаустина убрала деньги, полученные от мужчины в белых туфлях. Посмотрела на Лусио, скривилась и, кивнув на дверь, за которой только что исчез мужчина, спросила:
— А как этот?..
— Хороший парень. Что надо.
— Никак не пойму, что за жизнь он ведет. Может, он и хороший человек, я ничего не говорю, только вот понять его не могу, что-то с ним не то…
Тут вошел Чамарис со своим желтым псом Асуфре. А за ним — полицейский, мясник и еще один мясник, из Сан-Фернандо. Пес заскулил и помахал хвостом.