Хамза
Шрифт:
– Очень любезно с их стороны. Соблаговолите, капитан, от своего и моего имени так же телеграфно поблагодарить губернский сыск.
– Будет исполнено, ваше превосходительство.
– Благополучно ли доехал господин Ходжаев до Коканда?
– Вполне.
– И сошёл именно там, куда взял билет?
– Да.
– Какая простота нравов у нынешних господ революционеров... Я как-то читал в старых полицейских обзорах, что народовольцы перед совершением своих акций по три-четыре раза меняли маршрут, прежде чем добирались до нужного места.
– Социалист нынче
– Кстати, какой он ориентации, этот ваш Низамеддинов? Эсер?
– Ходжаев, господин полковник.
– Да, да, извините. Вечно я путаю эти местные фамилии... Так как же?
– Предположительно он социал-демократ.
– Взяли под наблюдение прямо с поезда?
– Разумеется.
– И где же изволит сейчас находиться дорогой гость?
– Два часа назад отправился на приём к нашему почтенному эскулапу доктору Смольникову.
– Как это мило с его стороны! И я без всякого наружного наблюдения мог бы предсказать, что он, оказавшись в Коканде, в первую очередь пойдёт именно туда... Эти социалисты, капитан, всех наших филёров безработными сделают.
– Час назад, выйдя из больницы, Ходжаев нанёс визит Хамзе. В настоящее время находится там. Вместе с поднадзорным Соколовым, который к моменту прихода Ходжаева уже находился в доме Хамзы.
– А ведь чешутся руки прихлопнуть сразу всю троицу, не правда ли?.. Этот типографский рабочий мог, наверное, привезти с собой какую-нибудь свежую литературу, не так ли?
– Не исключается.
– Я вот иногда думаю, что в доме поэта Хамзы среди всяких там рукописей, книг, черновиков наверняка должна находиться какая-нибудь нелегальщина...
– Совершенно справедливо, ваше превосходительство.
– Вообще архив всякого литератора или журналиста - это же идеальное место для хранения сочинений, интересующих наше ведомство... Вы бы как-нибудь выбрали, капитан, удобный момент да и посмотрели бы внимательно, что там почитывает и что пописывает господин Хамза.
– После самоубийства младшей жены Садыкджана-байваччи мой человек не может работать с Хамзой - тот уже третий месяц не встаёт с постели. И я считал бы в такое время неудобным... вернее, нецелесообразным...
– Э-э, бросьте вы церемониться, капитан!... То, что неудобно для других, удобно для нас с вами и для той службы, которую мы представляем. Диалектика, как говорят господа марксисты... Можете рассматривать моё предложение о необходимости обыска в доме Хамзы как приказ.
– Слушаюсь, ваше превосходительство.
– Если будете лично участвовать в обыске, постарайтесь принять соответствующие меры предосторожности...
– Меры предосторожности? От кого?.. Не понял...
– Экий вы, батенька мой, несообразительный... Ну, используйте штатский костюм, грим, косметику. Мне бы не хотелось, чтобы вашу внешность раньше времени...
– Я вас понял, господин полковник. Перекрашусь - родная мать не узнает.
– Ну вот и чудесно.
2
–
Здравствуйте, Хамза.– Здравствуйте, Низамеддин-ака...
– Как ваше здоровье?
– Спасибо, поправляюсь.
– Ваши друзья из ташкентских газет передают вам свои лучшие пожелания...
– Да будут они благополучны и счастливы.
– Все были очень огорчены и озабочены вашей болезнью...
– Передайте им мою благодарность.
– Я привёз вам гонорар из редакции "Голос Туркестана" и небольшой аванс за будущие статьи.
– За будущие? Но я не знаю, когда сумею снова начать писать...
– В редакции от вас ждут материалов. Ваши друзья высоко ценят ваше творчество. У вас уже есть свои читатели, которые в своих письмах в газету просят напечатать ваши новые статьи.
– Рахмат, спасибо... По правде сказать, я даже несколько смущён... Я тяжело болел, давно ничего не писал...
– Надеюсь, болезнь не затронула ваш талант настолько, чтобы...
– Затронула... Иногда мне кажется, что я не напишу больше ни одной строки...
– Вы слишком молоды, Хамза, чтобы так могло быть на самом деле.
– Вы, конечно, знаете, что случилось в моей жизни... Это нельзя сравнить ни с чем... Я много раз умирал в эти дни и видел себя на небе, рядом с ней... Мои глаза слепли от горя, сердце моё останавливалось, прекращалось дыхание, я перестал отличать день от ночи, тьму от света, все краски мира слились для меня в одну сплошную чёрную пелену. Мне стали безразличны люди, я потерял интерес к ним... Нет, нет, я не могу взять деньги за будущие статьи! Я никогда не напишу их...
– Не надо так говорить, Хамзахон. Это не ваши слова. Их произносит ваше горе, а ваш талант сейчас безмолвствует. Но он молчит временно... повторяю, временно. Я убеждён в этом.
– Чтобы писать для читателей статьи, которые они ждут, нужны свежие впечатления от жизни. А какие могут быть впечатления у меня, если я каждую ночь покрываюсь могильным тленом?.. Я живу не на земле, а в аду...
– Вы помните тех людей, с которыми разгружали хлопок на железнодорожной станции?.. Вы работали рядом с ними, вы разделяли нечеловеческую тяжесть их труда и по двенадцать часов в сутки не разгибали вместе с ними спину, обливаясь потом и дыша хлопковой пылью... Разве это можно забыть? И разве эти люди не живут в аду на земле? А наши дехкане, которые проводят всю свою жизнь на полях баев с кетменем в руках, как на каторге? Разве их жизнь не похожа на ад?.. В России есть писатель, Максим Горький... Вы слышали о нём?
– Слышал.
– Он написал книгу о рабочих... Я не читал её, но мне рассказывали... Вы работали на заводе, Хамза...
– Ко мне приходил Убайдулла Завки. Он сказал, что судьба возлагает на человека груз, похожий на перемётную суму. Один мешок полон прошлого, другой - будущего...
– Слова, достойные поэта.
– Завки сказал, что будущее облегчает тяжесть прошлого. Но я не вижу своего будущего. И поэтому ничто не облегчает мою ношу - мешок прошлого давит мне на плечи, и у меня нету сил развязать его и отсыпать хотя бы половину своего груза...