Грех
Шрифт:
– Куда же, Тимоша?
– Не телефонный разговор. Предлагают два места, нужно срочно принимать решение. Вылетай завтра же.
Сонечка и сама понимала, что зажилась она у мамы, и мать это понимала, но так ей спокойно и размеренно жилось за старшей дочкой! Расставание было горестным, плакали все. Зайнап так и не рассказала сестре о перенесенном насилии, она снова купалась в любви матери и Сони, в их заботе; она сама уже почти забыла о случившемся.
«Это» у Зайнап еще не перешло в четкий цикл, оно то было, то не было; она ведь еще совсем маленькая была, и ни мать, ни она сама не обратили внимание, что уже
Мужу Сони предлагались два места: одно в Украине, тоже с повышением, а другое в Узбекистане, на самой границе с Афганистаном, здесь условия жизни и службы были сложнее, но зато перспектива карьерного роста просматривалась далеко вперед. Судили-рядили недолго, Сонечка своим светлым умом и советом помогла мужу принять правильное решение.
Конечно же, он с десяти лет, с самого Суворовского училища уже принадлежал армии, и для него в его жизни служба и повышение в званиях были самым главным. И, конечно, его любимая Сонечка, которая за ним, как нитка за иголкой, следовала всегда и сразу.
А еще Сонечкой руководило ее доброе сердце. Гарнизон, где им предстояло служить, был не так далеко от Самарканда, значит, у нее теперь будет возможность чаще видеть маму и сестренку.
Прошел еще месяц. Соня уже устроилась на новом месте, жилище у них было в старом двухэтажном доме, мебель была казенная, тогда так в армии было принято. Интендантская служба выдавала по реестру молодым офицерам кровать, шкаф, стол и пару стульев, некоторым еще солдатскую тумбочку и тяжелую дубовую табуретку удавалось получить. На всех предметах гвоздиками были прибиты металлические таблички с выбитыми на них пяти-шестизначными номерами. Приехал служить – получи, уезжаешь – сдай все по описи целым и невредимым.
Конечно, старшему офицерскому составу давали и кресла, и диваны. Это было очень удобно и не отяжеляло быт офицеров. Однако вещи, переходившие из рук в руки, имели далеко не новый вид и долго хранили стойкие запахи прежних хозяев.
Сонечка была отличной хозяйкой, она быстро сумела сделать жилище одомашненным и уютным. Белоснежный тюль на отмытых сверкающих окнах, тяжелые, с бахромой портьеры и подходящие к ним покрывала, коврики на отскобленном добела деревянном полу – и за три дня ее каторжной работы квартира превращалась в теплое семейное гнездо.
Приближались ноябрьские праздники, служба у Тимофея Сергеевича была трудной, поглощавшей почти все его время, дома он бывал редко. Соня тосковала в одиночестве, подруг она не заводила, ни с кем не судачила, занималась домашними делами, шила себе, маме, Зайнап блузочки, юбки и с нетерпением ждала, когда увидит своих родных.
Начинались полевые учения. Тимофей Сергеевич был бесконечно занят, дома только ночевал, даже на обед ему не всегда удавалось заскочить, перехватывал что-нибудь в солдатской столовке. Наконец он отпустил Соню в Самарканд, с условием: через две недели он снова пришлет за нею машину, и она не будет задерживаться с возвращением.
Приехала Соня к матери, предела радости не было, обнимались-целовались, приплясывали и подпевали, мерили привезенные Соней обновки, и все были безмерно счастливы. Соня привезла и корзину продуктов, паек у мужа был объемным, и им хватило, и для мамы сэкономила.
За истекшие месяцы «благополучная» дочь не появилась у матери ни разу,
она даже не знала, что мать тяжело болела. Сама не пришла, Зайнап хотела к ней заехать, но мать запретила и адреса не дала, только тихо промолвила:– Отрезанный ломоть. Забудь.
А другая приезжала, опять такая же бедная и несчастная и снова беременная. Разделила мать и сахар, и крупу; овощи, виноград и яйца разложила по авоськам и корзинкам, и отправился нагруженный «караван» из материнского дома: дочь впереди, а за нею ее выводок, каждый с поклажей.
И ей ничего о болезни матери не сказали – зачем? Она и так несчастная, и если бы даже вдруг в ее сердце нашлось бы хоть какое-нибудь сочувствие, она ничем бы помочь не смогла, а стала бы еще несчастнее, еще больше терзая больное материнское сердце…
Сонечка кроила и шила юбку и блузку по старым меркам. А оказалось, что девочка как-то неравномерно поправилась, блузочка на груди не застегивалась и юбочка на талии не сходилась. Соня с матерью переглянулись, страшное подозрение мелькнуло в их глазах, которое переросло в тихую панику.
Зайнап прекрасно носила беременность, даже не подозревая о ее существовании. Мать как-то вспомнила, что давно девочка на боль в животе не жалуется, не бегает мыться и менять трусики по три-четыре раза в день. Вспомнила, да и отмахнулась, чем-то отвлеклась.
Теперь же страшная догадка (да уж какая догадка – понимание!), что Зайнап беременна, обожгла и Соню, и мать. Стали расспрашивать про «это», но уж если мать, родившая шестерых детей, ничего не заподозрила, то что же мог понять четырнадцатилетний ребенок, увлеченный учебой в техникуме. Там же все было по-новому: и преподаватели к ним относились, как к взрослым, некоторые даже обращались к студентам на «вы». Новые дружбы, походы в кино, в театры – Зайнап вся была во власти этих новых ощущений. Она чувствовала, что платья и юбки облегают ее плотнее, но считала, что просто поела побольше, аппетит у нее действительно стал неуемный, все чего-то хотелось пожевать, то лепешку схватит, то кисть винограда. Ела все подряд и с большим удовольствием, радуя мать своей непривередливостью, а мать-то ни сном ни духом не предполагала, что ест-то теперь девочка за двоих…
Времена были строгие. Когда одинокие женщины рожали ребенка, их осуждали все – и на работе, и соседи, и семья. Никто не хотел подумать, что ее обманули и бросили, или она была одинока в том критическом возрасте, когда рожать уже времени почти не осталось, а хотелось стать матерью. Этих женщин клеймили позором, а детей их вслух называли нагулянными или подзаборниками. Узбечку вообще могли забить камнями. Слава богу, великий Советский Союз к этому времени так перемешал все нации и народы, что кроме дальних кишлаков, чистой узбекской крови почти не осталось.
Рожали тогда одинокие. Кто от неистребимого желания материнства, кто от безвыходности положения. Но это были взрослые женщины, а Зайнап была маленькой девочкой, которую и защитить было некому, ни отца, ни старших братьев у нее не было.
Соня истоптала все ноги, но все-таки нашла акушерку, которая за большие деньги согласилась прийти к ним домой и осмотреть Зайнап.
– Да вот он! Вот сердечко бьется, – послушав трубочкой где-то под пупком у девочки.
Расспросив Зайнап и мать, акушерка определила: