Чтение онлайн

Императрице в Петербург я подробное донесение отправил, в котором о матросах не забыл упомянуть - о том, что они вели себя с тем же мужеством, умом, находчивостью и проявляли ту же ловкость и сноровку, как и в течение всей этой долгой и нелёгкой экспедиции. И чем больше распространяются по свету слухи об изумительном истреблении большого турецкого флота, писал я, тем громче звучит слава русских моряков!

Донесение это князь Долгорукий отвёз, и императрица на радостях наградила его Георгиевским крестом и орденом святого Александра Невского, - а о признании Долгоруким самозваного Петра Третьего и не вспомнила.

Григорию я также письмо направил, где коротко написал и шутливо: "Государь братец, здравствуй! За неприятелем

мы пошли, к нему подошли, схватились, сразились, разбили, победили, потопили, сожгли и в пепел обратили. А я, ваш слуга, здоров. Алексей Орлов". Это письмо он потом многим показывал, его переписывали и из рук в руки передавали...

Одержав победу при Чесме, мы всем морем тамошним овладели, и султан срочно мира запросил. Наши успехи могли быть ещё больше, если бы не моровая язва, которая тогда случилась, а пуще того, ничтожно малая помощь, которую мы от единоверцев своих получили. Они оказались обманчивы, непостоянны и трусливы; к тому же, лакомы к деньгам и добыче, так что ничто удержать их не могло к сему стремлению. Легковерие и ветреность, трепет от имени турок суть не последние также качества были единоверцев наших.

Черногорцы, на которых мы так рассчитывали, тоже надежд наших не оправдали. Самозванец, что Петром Третьим себя называл, зарезан был подосланным турками убийцей, а после этого в черногорском народе раздоры и шатания начались, и таким образом турки верх взяли.

Я обо всём этом императрице доложил и получил от неё послание, в котором она также упрекала наших единоверцев за то, что они плохо подражали русскому примеру храбрости, мужества и твёрдости, и не захотели извлечь себя из-под ига турецкого порабощения, их собственным духом робости, неверности и обмана сохраняемого над ними. Меня она хвалила за благоразумность и прозорливость, проявленные в сохранении наших морских сил, так пригодившихся для разгрома турок.

– Что же, - сказал я Дунайке, - пора домой возвращаться. Константинополь мы, правда, не освободили, и турок в их степи не выгнали, однако в Средиземное море флоту нашему путь открыли, и армии нашей хорошую подмогу сделали. Авось, не осудят нас потомки!

– Поехали, Алехан, - отвечает он, - а то мне что-то совсем невмоготу: то ли лихорадку подцепил, то ли после взрыва "Евстафия" какое-то потрясение в теле произошло. А дома и стены лечат - пора в Россию возвращаться.

Сдал я эскадру Спиридову и вернулся в Петербург. Встретили меня торжественно, и императрица милостями своими меня осыпала: был я награждён орденом Святого Георгия первой степени, кроме того, Екатерина разрешила мне оставить на всю жизнь при себе кейзер-флаг и поднимать его на кораблях, а также поместить его в своем гербе, а к фамилии моей получил я право присоединить наименование Чесменского. Медаль выбили особую, на которой под портретом моим была сделана надпись: "Граф А. Г. Орлов - победитель и истребитель турецкого флота".

А когда мир с турками был заключён, получил я за Чесменскую битву четыре тысячи душ крестьян, шестьдесят тысяч рублей, серебряный сервиз и шпагу, украшенную бриллиантами. В заключение всего, был поставлен в Царском Селе обелиск из цельного уральского мрамора, а в семи верстах от Петербурга выстроена церковь, во имя Рождества Иоанна Крестителя, празднуемого в день истребления турецкого флота.

И про табакерку императрица не забыла: получил я оную с собственноручным благодарственным письмом её величества, в котором говорилось, что вот вам табакерка, графа Орлова достойная, а на ней изображён памятник, который о вашей славе и заслугах перед Отечеством свидетельствует... Затерялась впоследствии сия табакерка, - сокрушенно сказал граф, - когда по воле безумного Павла я должен был второпях Россию покинуть...

Фёдор тоже императрицей обласкан был: произведён в генерал-поручики, награждён орденом Святого Георгия второй степени - "за храбрость и мужество, показанные во время

одержанной над турецким флотом победы", как в рескрипте было сказано, - и шпагой с бриллиантами. Однако здоровье его не поправилось, из-за чего должен был он в отставку выйти, получив при этом чин генерал-аншефа.

Тогда же прославленный наш пиит Михайло Херасков про Чесменский бой поэму сочинил, где о Фёдоре упомянуть не преминул:

Фёдор, красотой и младостью цветущий

И первый мужества примеры подающий,

С "Евстафием" летел в нептуновы поля.

Но ты, младой герой! Уйми своё стремленье,

Увеселение ты братиев твоих,

Жалей, Орлов, жалей

Цветущих дней своих.

Похищение самозванки

– Так-то, судари мои, - закончил свой рассказ граф, - так-то раньше сражались! Себя не жалели, одним только стремлением Отечеству послужить ведомые!

– Ромалы, - вскочила со своего места Ляля, - спойте песню величальную в честь графа Алексея Григорьевича! Все сюда идите - пусть весь хор наш цыганский графа Орлова восславит!

Цыгане обступили костёр и запели дружно и весело. Граф с большим удовольствием выслушал их и, когда они закончили, одарил каждого деньгами.

– Примите от меня, - говорил он, - за радость, которую мне, старику, доставили! На своём веку много я слышал хвалебных песен, даже гимны в мою честь слагали, но ваша песня лучше всех. Эх, Ляля, дружочек мой милый, вижу искренность твою - мог ли я на склоне лет моих на такое рассчитывать!..

– Примите и от меня благодарность, батюшка, - графиня Анна Алексеевна поцеловала его в щёку.
– Счастье такого отца иметь.

Граф, однако, вдруг помрачнел.

– Шла бы ты в дом, Нинушка. Ночь холодная, - не приведи Бог, простудишься, - сказал он.
– Умаялась за день, - пойди, отдохни.

– Я посижу ещё с вами, батюшка. Сон прошёл, что мне в доме делать?
– возразила графиня, но он твёрдо повторил: - Ступай, Нинушка, - ляжешь, и сон опять придёт. А мы тихо будем сидеть, чтобы тебе не мешать.

– Ну, если вы приказываете...
– сказала графиня, неохотно поднимаясь с места.

– Не приказываю, а прошу, - граф тоже встал и нежно поцеловал её в лоб.
– Давай я тебя провожу...

Вернувшись через несколько минут, он сел у костра и некоторое время молчал.

– Вот ты меня славишь, - повернулся он затем к Ляле, - а послушаешь, что сейчас расскажу, так, может, славить перестанешь. Была у меня победа, которой гордиться нечего: с женщиной сражался...

– Вы, верно, о княжне Таракановой?
– догадался Григорий Владимирович.

– Догадлив, племянник, - проворчал граф.
– А ты, господин философ, слыхал про княжну Тараканову?
– обратился он ко мне.

– Кое-что слышал, но жду вашего рассказа, если соблаговолите, - ответил я.

– Что же, если я взялся про жизнь мою рассказывать, так и про это расскажу... Два чёрных пятна есть на одеждах моих: одно - смерть императора Петра Фёдоровича, другое - похищение княжны Таракановой; хотя, как посмотреть... Впрочем, сами судите, а я ничего не утаю, - решительно произнёс граф.
– Случилось это вскоре после войны с турками. Пока наша армия остатки их войск добивала, объявился у нас в тылу, в Оренбургских степях, ещё один самозваный Пётр Третий. Был это беглый донской казак Емелька Пугачёв; о нём долго говорить не буду, ныне его история хорошо известна, но что странно - выпускал он манифесты свои не только на русском, но и на немецком языке, и недурно написанные. Позже выяснилось, что сочинял их сын моего заклятого друга Шванвича, Михаил, о котором я уже говорил, но тогда императрице померещилось, что заговор сей был европейскими врагами затеян, чтобы с трона её свести.