Городок Окуров
Шрифт:
– Озорники вы тут все!
– Погубил я свою жизнь!
Четыхер спокойно отозвался:
– А ты думаешь что? Конечно, погубил!
Снова оба замолчали. Тьма линяла за дверью, в коридоре её уже сменил сероватый сумрак. Нехотя, но громко заскрипели ступени - кто-то медленно поднимался по лестнице.
– Это кто?
– спросил Четыхер.
– Охотник!
– тихо ответила Паша за дверью.
В двери над головой Четыхера вспыхнуло пламя спички, осветив кривое лицо Артюшки Пистолета, - дворник тяжело приподнялся на ноги и сказал с удовольствием:
– Во-он как, ружьё принёс...
– Я в лес шёл, - объяснил
– Я тут!
– отозвался Бурмистров скучным голосом.
– Что, брат?
Вавила заворочался, раздражённо говоря:
– Кузьма, к чему тут темнота? Огня надобно!
В поредевшей тьме было видно, как он взмахивает руками, стоя на коленях посредине кровати.
– Вот, Артюша, достигла меня судьба, через бабу достигла, как и следовало...
– Замолол!
– презрительно воскликнул Четыхер.
– Пашуха, подь-ка и впрямь, тащи огня!
– И деловито объяснил Артюшке: - Одним-то нам и при огне боязно было...
А Бурмистров продолжал, обиженно и поспешно:
– Я ведь знал, что просто с ней не кончишь, - так оно и вышло! А уж Семён, ей-богу, не знаю как попал, он совсем посторонний! Это правильно сказал Кузьма - надо было Глашку убить!
– Ничего я не сказал!
– грубо прикрикнул Четыхер, подвигаясь к нему.
– А у ворот?
– Кто слышал? Где свидетели?
– Я слышал! Не-ет, ты погоди...
– Эка, поверят тебе!
Они оба начали злиться и взвизгивать - но тут неслышно явилась Паша, сунула в дверь руку с зажжённой лампой, - Четыхер принял лампу, поднял её над головой и осветил поочерёдно Бурмистрова на постели, с прижатыми к груди руками и встрёпанной головой, изломанное тело Симы на полу, а около печи Артюшку. Он стоял, положив ладони на дуло ружья, и лицо его улыбалось кривой бессменной улыбкой.
– Видно, не споём мы с тобой никогда больше?
– вопросительно молвил Бурмистров, глядя на товарища жадными глазами.
Артюшка сплюнул сквозь зубы и сказал:
– Кабы смениться можно, я бы за тебя пошёл в Сибирь, право, чего же? Там охота действительно что серьёзная, а здесь только дробь-порох зря тратишь! Людей там тоже, слышь, немного, а это чего уж лучше!
– Верно!
– позёвывая, сказал Четыхер.
– Други вы мои, эх!
– тихо воскликнул Бурмистров.
– Жалко мне себя всё-таки! Судить будут... и все эти церемонии! Уж гнали бы прямо!
Снова не торопясь потекла утешительная речь Пистолета:
– Ты же церемонии любишь. Плохо тут жить - вот о чём думай. Верно ведь Сима-то сочинил: "жить нам - неохота". Ну, конечно, всякий старается выдумать себе что-нибудь - на этом и шабашит!
– Чисто он стихи сочинял, - вспоминал Четыхер, глядя на труп, и незаметно перекрестил себе грудь.
– Сочинишь, в таком месте болтаясь!
– странно двигая изувеченной щекой, сказал Артюшка и вздохнул.
– Мне вот двадцать семь лет, а тоже иной раз такое в голову лезет - беда! Даже боязно! Я оттого, правду сказать, и живу в сторонке от людей, один, что опасаюсь часто, - как бы чего не сделать...
– Да-а!
– согласился Четыхер.
– Сидишь-сидишь у ворот ночью-то, да вдруг и подумаешь - ах вы, чтоб вас громом побило!
Он держал лампу в руках и вертел шпенёк, то уменьшая, то увеличивая огонь; это вызывало странные приливы и отливы серых теней на стенах, на потолке, на полу.
– Что вы -
словно панихиду поёте?– уныло пробормотал Бурмистров.
Артюшка, глядя на Четыхера, виновато, точно Сима, улыбался и всё говорил:
– А то иной раз сам себе стариком покажешься вдруг, словно сто лет прожил и всё знаешь, что и завтра будет, и через год, право!
– В городе, слышь, чего-то шумят?
– задумчиво молвил Четыхер.
– Н-да, шумят, был я там вчера и третьего дни: кричат все, а - что такое? И Вавила кричал - свобода, дескать, надобна, и чтобы каждый сам за себя. Это - есть! Этого - сколько хочешь! Только мне никуда такая свобода. Я драться не хочу - за что мне драться? Мой интерес, чтобы тихо было, это я люблю...
Он кивнул головою на труп.
– Это, что ли, свобода? Нет, чего делать будем со свободой? Вот где гвоздь! Павлуха Стрельцов - он рад, - заведу, говорит, себе разные пачпорта и буду один месяц по дворянскому пачпорту жить, другой по купеческому.
– Он тоже вроде Семёна, покойника, - сказал Четыхер.
Пистолет подумал и согласился:
– Похож, пожалуй!
Замолчали.
Снова по лестнице кто-то осторожно поднимался. Пистолет поднял голову и нюхнул воздух.
– Кузьма!
– тихо позвала Розка.
– Эй?
– Нейдёт полиция.
– Ну?
– Не идут.
– Как же быть?
– Я не знаю.
– Не идут - не надо!
– сказал Бурмистров строго и обиженно.
– Я и сам до неё дойду.
– Полиция обязана придти, коли убийство сделано!
– нахмурившись, заявил Четыхер.
– Я порядки знаю - в пожарной команде служил...
– Что это вы с огнём?
– удивлённо спросила Розка, заглядывая в дверь.
– Ведь светло уж!
Четыхер недоверчиво посмотрел на неё, погасил лампу, жёлтый свет сменился кисейно-серым утром.
– И верно, что светло, - сказал Четыхер, помялся и, тяжко отдуваясь, предложил: - Надобно идти, Вавила, нечего тут!
– Идём!
– не двигаясь, согласился Бурмистров.
– Ты дай-ка я тебе руки свяжу!
– предложил дворник, распоясываясь.
Вавила встал с постели, не глядя перешагнул через труп, подошёл к дворнику и, повернувшись спиной к нему, заложил руки назад. Но Четыхер снова запахнул полушубок, крепко подтянув живот кушаком; лицо у него перекосилось, он почмокал губами.
– Ну, ин не надо! И так не убежишь.
– Не убежит, - тихо подтвердил Пистолет.
– Не убегу!
– сказал Бурмистров.
– Только бы её не встретить!
– Где там?
– ворчал дворник.
– Она, чай, куда-нибудь в погреб забилась, дрожит. Ну, айда!
Сходя с лестницы, он сопел, сморкался и говорил, вздыхая:
– И Семёна жалко - покой его бог!
– и тебя, дурака, жалко! Эх ты, курина вошь!
Сверху лестницы раздался громкий и тревожный шёпот:
– Дяденька Кузьма!
Наклонясь над перилами, Паша показывала руками, как завязывают узлы.
– Ну, ладно, курица!
– отмахнулся от неё Четыхер. А на улице сказал своему арестанту, усмехаясь:
– Пашка-то, курицына дочь, требовает, чтобы я тебя связал!
– Что я ей сделал худого?
– глухо спросил Вавила.
– Пальцем никогда не тронул.
– Это она не против тебя, она за меня боится!
– объяснил Четыхер самодовольно и, обратясь к Артюшке, добавил: - Та же дитё! Без разума живёт. Ей бы в монастыре жить надобно, а она - вон где!