Горелом
Шрифт:
— Веревку! — зашипел Ян и торопливо перехватил моток, поданный Евой.
Амилия метнулась прочь. Воины затопали следом, набирая скорость. Теперь уже одинокая маленькая мышь водила за собой распаляющихся роботов. Чудом перепрыгнула через выставленную руку третьего, безнадежно застрявшего, но тоже норовившего разделить веселье.
Ян лег животом на толстую ветку, которая, утратив каменную плоть, уже не казалась такой надежной, как они думали, выбирая ее снизу, и, обернув виток веревки вокруг запястья, приготовился спустить ее конец с узлом вниз. Ева напряженно задышала рядом.
Амилия
Треснул натужно уже совсем одеревеневший сук, принимая тяжесть троих. Но выдержал.
— Я же говорила, что легкая, — задыхающаяся Амилия крепко держала Яна за руку и улыбалась во весь рот.
Внизу колотились о стену раздосадованные стражи, постепенно теряя живость и сноровку, вновь обрастая серым камнем.
* * *
— Послушай, — глядя прямо в глаза, наливающиеся гнилушечной зеленью, произнес Ян, — это становится опасным. Ты себя не контролируешь. Ты можешь убить нас.
— И что ты предлагаешь? — теперь Ева говорила менее внятно, но яростно: — Куда, по-твоему, я должна убраться? Домой? Или в лес, где сейчас тоже полно людей? Кого из них ты хочешь подставить вместо себя?
— Что ты несешь? Ну, давай запрем тебя что ли…
— Здесь? — она легко сковырнула крепкий с виду засов и с силой шарахнула его об пол. Брызнули чешуйки ржавчины, на камнях осталась блеклая вмятинка.
Они пару секунд молча сопели, рассматривая царапину и не поднимая друг на друга взглядов. Потом Ева шмыгнула носом, пересекла комнату (послышался переполошенный звон из угла) и вернулась с медным колокольчиком, варварски оторванным от связки:
— Ладно. Я повешу себе на шею. Буду ходит одна, а если услышите звон, то бегите…
— Не нужно, — Амилия забрала колокольчик и поставила его на стол, взяв Еву за руку. — Я могу предложить кое-что получше.
— Прибить ее к стене серебряными костылями?
Ева хищно оскалилась, Амилия не обратила на нервную реплику Яна внимания:
— Ты говорила, что на тебя плохо действует сам Замок?
— У меня такое чувство, что он поселил во мне что-то колючее, что не дает свернуться клубком. Я не в силах себя контролировать, это выпирает из меня и…
— Я попытаюсь уменьшить влияние Замка.
— Как? — спросили Ян и Ева в один голос.
— Как обычно. Даже тебе не под силу изменить сущность оборотня, — Амилия посмотрела на нахмурившегося Яна, — но отвести ее боль хотя бы на время…
— Ты можешь? — с жадной надеждой спросила Ева, и Ян где-то в глубине души ощутил укол ревности.
— Я попробую… Только… Это наш, девичий разговор. Если ты не против.
Ян сделал вид, что ни капли не уязвлен и не заинтригован. Отвести боль? Загнать оборотня обратно в душу? Ха!
— Пойду, осмотрюсь, — решил он.
— А ты сама-то выдержишь? — обеспокоилась Ева. Они, позабыв о Яне, направились в соседнюю комнатку. Ни дать, ни взять — задушевные подружки. Знакомы-то всего ничего…
— Да тут не нужно много сил. Дело ведь не столько в Замке, сколько
в тебе самой. У тебя в сердце слишком тревожно, вот Замок так легко и нашел доступ в твою душу.Мельком Ян увидел, что девушки уже сидят на полу, друга напротив друга, и Амилия держит Еву за обе руки. Вид у них обоих был как в классической жанровой сценке «секретный девичий разговор». Вот только даже в сумерках было заметно, как внезапно осунулось и заострилось лицо Амилии. И как звериные очертания распирают облик Евы.
Ян двинулся прочь, озираясь и прислушиваясь. Не столько к тому, что происходит вокруг, сколько к оставленному за спиной. Тянуло вернуться немедля, но он сдерживался. Потому что чувствовал — Амилия знает, что делает. Глазастая, худощавая девица на деле оказалась с алмазной сердцевиной.
Под ногами распадались в труху ветхие паркетные планки. Сильно сквозило. Через окна было заметно, как вечерний дымчатый воздух часто прошивают крупные летучие мыши. Кроме них — ни малейшего шевеления. Башни молчали, напряженные, таящие невнятную угрозу.
А это что? Перегнувшись через кромку окна, Ян пытался вглядеться во мрак внизу. Там кто-то проворно переместился от одной тени к другой. Или показалось? Надо вернуться и предупредить…
Ян заспешил обратно, но на повороте невольно сбавил шаг, услышав ровный голос Евы. Тихо, едва слышно Амилия ответила. Снова заговорила Ева — вполне спокойно, даже умиротворенно:
— Его трудно по-настоящему ненавидеть. Он не так плох, каким хотел бы казаться. Но он привык быть таким. И сейчас уже, наверно, и сам не понимает, когда злит других, чтобы оттолкнуть и защитить их, а когда… А когда просто не может сдержать характер.
Ян замер, навострив уши.
— Одиночество оно… — Амилия подумала, подбирая слова. Ее голос и без того негромкий, сейчас едва угадывался. — Оно делает людей угловатыми. В семьях, среди друзей углы стесываются, люди становятся круглее и мягче, а когда ты всегда один… Потом боишься ранить других о свои углы.
— А если… А если эти углы такие острые, что могут убить тех, кого любишь? Я боюсь… боюсь сделать свою семью несчастной, если останусь с ними. Я опасна.
— Не мне решать, но… Мой отец тоже боялся сделать нас с мамой несчастными. И однажды ушел. Только счастливее мы не стали. Когда я была ребенком, то ходила смотреть на окна его дома. Смотрела, как в них зажигается огонь по вечерам… Я винила себя, что он не захотел жить с нами. Знаешь, дети ведь часто берут себя ответственность за все проблемы в семье. Думала, наверное, я недостаточно хороша для него. Четверку получила, платье порвала… — она невесело засмеялась.
— Что же мне делать?
— Мне кажется, есть только один способ. Нужно делать так, чтобы счастье перевесило все беды. Чтобы с тобой им все равно было лучше, чем без тебя. Или без тебя хуже, чем с тобой… Но это очень трудно.
— Если не невозможно… — Ева вдруг повысила голос: — Эй, там, во тьме, хватит подслушивать, иди к нам!
— А ты достаточно стесала свои клыки, чтобы не кусаться? — Ян переступил порог комнаты, жмурясь даже от того блеклого вечернего света, затекавшего в окна.