Чтение онлайн

— У всех, наверное, бывает. Но не у всех из-за нестабильности в экономике.

— Безусловно. У каждого свои беды. Вот я её и убеждаю, что радоваться жизни надо именно сейчас, потому что потом будет ещё хуже.

— Очень действенное утешение.

— И понятное каждому советскому сердцу.

— Вы ведь знаете, что я только наполовину русский, — хмуро напомнил горбун.

— Я не сказала «русскому», а подчеркнула «советскому», то есть обитающему в нашей стране. Ира меня уже не понимает, потому что уехала до перестройки и приспособилась к жизни

здесь.

— А вы бы смогли приспособиться? — спросил горбун.

— Человек ко всему может приспособиться, — философски рассудила я и сделала исключение. — Кроме больных ностальгией в острой форме.

— Вы ностальгию ещё не ощущаете? — заинтересовался горбун.

Разговор с ним оказывал на меня странное успокаивающее действие. Только что я умирала от горя и отвращения к себе, горбуну и всему миру, а теперь говорила совершенно спокойно и даже начинала чувствовать странное удовольствие.

— За несколько дней я её ещё не почувствовала и ещё через несколько дней, когда надо будет уезжать, тоже вряд ли успею почувствовать.

— Вам здесь понравилось?

Я вспомнила, как хлопал глазами Хансен, услышав мой ответ на такой вопрос, и хотя была уверена, что горбун расценит его как шутку, всё-таки решила не рисковать.

— Пока было больше неприятностей, чем хорошего, — просто сказала я. — А город красивый.

— Да, — согласился горбун. — Отдохнуть вам не удалось. Что вы делали сейчас? Только больше не говорите о привычке Ирины пить сырую воду.

— Я не говорю. Меня мучила жажда просвещения, и я её утоляла.

— Иссушали мозг наукою бесплодной? — рассмеялся горбун. — Вновь мини-плитка на двести ватт?

— Вы запомнили? — удивилась я. — Нет, такие потрясения мне ни к чему. Я мирно читала "Мёртвое озеро".

— А я думал, что перед вами та зелёная тетрадь…

Достигнутый покой рухнул от этих слов.

— Нет, передо мной только книга, — сухо ответила я.

Горбун помолчал.

— Возникли какие-нибудь трудности? — осторожно спросил он. — Я мог бы помочь.

— Нет.

Вновь последовало молчание.

— Жанна, вы дверь закрыли? — спросил он с неожиданным оживлением.

— Да. Я всегда её закрываю.

— А окно?

Я взглянула на окно.

— Конечно.

— Простите, что я выспрашиваю, но при нынешних обстоятельствах надо как следует проверять засовы.

— Я с вами совершенно согласна и уверяю вас, что все замки основательно смазаны, засовы задвинуты, а мост поднят.

— А окна?

— Забраны решётками, а стёкла пуленепробиваемые.

— Все?

— Разумеется. Я придерживаюсь мнения Пуаро, что свежий воздух хорош на улице, а в дом его впускать незачем.

— Проверьте, чтобы мне было спокойнее. Вдруг свежий воздух в дом всё-таки проникает?

— Хорошо.

Меня удивляло, что горбун ни разу не упомянул о своём дяде. Или он забыл о решении отправить нас на ипподром, или то была только шутка, воспринятая мной всерьёз и сильно подпортившая мне нервы.

— Проверьте сейчас же, при мне.

В

глупой настойчивости горбуна была только одна хорошая сторона — это доказывало, что проникать к нам у него не было намерения, иначе он бы не требовал тотчас же проверить окна и двери. Хотя, если учесть, что в доме, где происходят убийства, легкомыслию нет места и все запоры проверяются неоднократно, преступник вполне может проявлять заботу, не ущемляя своих интересов.

Я с досадой положила трубку на стол, вышла в прихожую, дёрнула за ручку дверь, обошла все комнаты, проверила окна, вернулась в гостиную и осмотрела окно там, а потом уже вспомнила про кухню. Вот здесь окно было чуть приоткрыто, но настолько незначительно, что с улицы оно казалось надёжно запертым, поэтому никакой благодарности к горбуну за его настойчивость я не почувствовала.

— Всё в порядке, — сказала я ему, вновь взяв трубку.

— Вы хотите сказать, что закрыли все окна или что все окна были закрыты? — пожелал уточнить он.

Непонятно, откуда у людей возникает потребность уцепиться за какую-нибудь мелкую деталь и выспрашивать о ней во всех подробностях.

— Ни то, ни другое, — ответила я. — Окно на кухне было чуть приоткрыто, и я его закрыла. Но только его.

— А говорили…

— Всего не учтёшь, — прервала я его намечавшиеся излияния.

— Ирина уехала?

От неожиданности я чуть не проговорилась, но вовремя спохватилась и довольно спокойно ответила, что моя подруга дома.

— Она может подойти к телефону?

Похоже, горбун решил проверить, правду ли я говорю. Сейчас моё решение скрыть отъезд Иры казалось не имеющим смысла, но уж коли я начала лгать, останавливаться на полдороге было нельзя, и я дала исчерпывающее объяснение, почему она не может подойти.

— Она принимает ванну.

У разных людей разные вкусы и привычки, поэтому я ещё добрый час могу ссылаться на то, что Ира принимает ванну.

Горбун тоже это понял, поэтому переменил тему разговора.

— А что вы думаете о повести господина Якобсена?

Всё-таки это был очень неприятный человек! Мало того, что он втихомолку унёс свою тетрадь, так ещё спрашивает меня о ней. Он так и ждал, что я начну жаловаться на её исчезновение, и тогда он будет просить взамен мою несчастную повесть, которую никто, фактически, не читал, но о которой уже было столько разговоров.

— Что вам сказать? Тетрадь довольно объёмная, а почерк приличный.

Горбун рассмеялся, но, по-моему, был обескуражен тем, что его затея не удалась.

— Ладно, Жанна, поговорим о повести в другой раз, я позвонил совсем по другому поводу.

— Я вас слушаю, — настороженно сказала я.

— Завтра мы к вам подъедем часам к девяти, после чего я покину вас, оставив своего дядю на ваше попечение.

Я предчувствовала, что это я окажусь на попечении дяди, а не наоборот.

— Погуляете, сходите на ипподром, — весело продолжал горбун. — Уверяю вас, что скучно вам не будет, дядя умеет говорить интересно…