Чтение онлайн

Примерно в это же время и Янаев начал проходиться по поводу того, что президент "переутомился" и его "подводит голова". Он обмолвился об этом даже в общении с иностранцами во время поездки в Индию. С кем еще делился своей "озабоченностью" шеф Госбезопасности, установить уже трудно. А.Яковлева, например, "интриговал" вопрос о возможных контактах в дни, предшествовавшие путчу, между ним и Б.Ельциным. Известно, во всяком случае, что сценарий, разработанный КГБ, предполагал два варианта мер в отношении российского президента: один "мягкий", предусматривавший, что с Ельциным удастся договориться либо о нейтралитете, либо о взаимодействии против Горбачева; другой "жесткий" - в случае, если тот заупрямится: изоляция на военном объекте "Медвежьи озера" либо в Завидове.

Предложить Ельцину выбор между плохим и худшим должен был кто-то из членов ГКЧП во время "мужского разговора", который планировалось

провести с ним все в то же воскресенье, 18 августа прямо на аэродроме - сразу после его возвращения из Алма-Аты. Чтобы сделать его более сговорчивым (и иметь возможность сразу перейти к жесткому прессингу), самолет российского президента предполагалось посадить не во Внукове, а на военном аэродроме в Чкаловском. Однако по неизвестным причинам приказа на этот счет диспетчерам не поступило, и ничего не подозревавший, "разогретый" прощанием с казахским лидером Ельцин под бдительным контролем следившей за ним и на все готовой "Альфы" проследовал из Внукова к себе на дачу...

Горбачеву, естественно, ничего об этом не было известно. В разговоре О.Бакланов несколько завуалированно сообщил ему, что Ельцин то ли уже арестован, то ли вот-вот будет. Не знал он того, что А.Лукьянов, за которым, переусердствовав, послали

на Валдай целых три вертолета, должен вот-вот прибыть в Кремль и для его встречи, вопреки обыкновению, отправили два "ЗИЛа-115", выезжавших до сих пор только в случае приезда президента. Главное же, что ему не было определенно известно: кто на самом деле руководит всей операцией в Москве, каковы истинные намерения ее инициаторов и как далеко они намерены пойти в осуществлении своей "авантюрной затеи".

Сначала О.Бакланов, а потом и перебивший его В.Варенников предъявили Горбачеву ультиматум: или он сам подписывает документы о введении "президентского правления", иначе говоря, чрезвычайного положения в республиках Прибалтики, Молдавии, Армении, Грузии и "отдельных областях" Украины и РСФСР, или передает свои полномочия вице-президенту Янаеву и отходит в сторону, пережидая, пока ГКЧП сделает за него необходимую "грязную работу". Генерал с военной прямотой уточнил: "Придется уйти не в сторону, а в отставку". Горбачев взорвался: "И вы, и те, кто вас послал, - авантюристы. Вы погубите себя - это ваше дело. Но вы погубите страну, все, что мы уже сделали. Передайте это комитету, который вас послал".

Добавив несколько крепких выражений в адрес самозваного комитета и идеи чрезвычайного положения, Горбачев, понимая, что окончательные решения будут принимать люди в Москве, пославшие к нему "парламентариев", видимо, не терял надежды, что, приструнив их и одновременно разъяснив бесперспективность замысла, еще сможет выправить ситуацию, пока события не приняли рокового оборота: "Вы хоть спрогнозируйте на один день, на четыре шага - что дальше? Страна отвергнет, не поддержит ваши меры", - кричал он, обращаясь через головы приехавшей "пятерки" к лидерам ГКЧП, ждавшим его ответа на ультиматум, надеясь их вразумить. При этом, пока ему не была известна реакция "москвичей" и оставался хотя бы теоретически шанс рационального выхода из этого абсурда, он вовсе не хотел раньше времени обращать себя в жертву и разыгрывать Сальвадора Альенде. Кроме того, он нес ответственность за тех, кто находился рядом. Хотя семья - Раиса, Ирина и зять Анатолий поддерживали его в том, чтобы ни при каких обстоятельствах не поддаваться шантажу, он обязан был помнить, что отвечает не только за себя, но и за жену, дочь, за внучек. Наверное, поэтому при прощании с "парламентерами" ГКЧП был внешне спокоен, подал им руку (на что потом они напирали, как на едва ли не главную деталь, уличающую его в соучастии).

Из его кабинета депутация вышла понурой: обговоренный сценарий, столкнувшись с непредвиденно жестким отпором Горбачева, обнаружил свою полную непригодность. Расчет на то, что, поднажав на него, можно будет вновь разыграть вильнюсский вариант теперь уже в Москве, не оправдался. Хотя организаторы путча теоретически предусматривали такой поворот событий, но одно дело рассуждать о "решительных мерах", которые придется применить, в том числе и к "взбеленившемуся" президенту, другое - начать их осуществлять. Еще не успев начаться и споткнувшись о Горбачева, путч соскочил с колеи, проложенной для него стратегами ГКЧП, и стал сползать к откосу.

Было решено действовать по заготовленному "жесткому" варианту. Забрав с собой в Москву личного президентского охранника В.Медведева и заблокировав "ядерную кнопку", Ю.Плеханов оставил вместо себя своего зама В.Генералова и распорядился о полной изоляции президента от внешнего мира. Гаражи с машинами и аппаратами связи в них были опечатаны и взяты под охрану автоматчиками, въезд и выезд с дачи были закрыты, по внешнему периметру

установлена новая охрана, и с моря "объект" прикрыли сторожевые корабли, с аэродрома в Бельбеке эвакуированы вертолет и резервный самолет президента. На "золотую клетку" повесили увесистый амбарный замок.

Чуть позднее, отрабатывая утвержденный сценарий, тот же Ю.Плеханов потребовал от начальника Четвертого главного управления Д.Щербаткина представить медицинское заключение о нарушении мозгового кровообращения у президента и о необходимости ему соблюдать постельный режим. Эти документы должны были поступить от врачей до начала пресс-конференции членов ГКЧП вечером 19 августа. Но и не дожидаясь его, в своих достаточно путаных объяснениях случившегося перед встревоженными депутатами, представителями союзных и автономных республик и поднятыми по тревоге министрами Янаев, Лукьянов и Павлов, изображая скорбь на лицах, рассказывали о "драматическом состоянии" президента. Увлекаясь враньем, добавляли подробности о "не отходящей от его постели" Раисе Максимовне и фантазировали о причинах столь внезапного несчастья. В.Крючков в разговоре по телефону с лидерами Киргизии, Белоруссии и Украины - А.Акаевым, Н.Дементеем и Л.Кравчуком - ссылался на тяжелое заболевание президента и якобы уже имеющееся заключение врачей. А.Лукьянов, "объясняясь" с Р.Хасбулатовым и И.Силаевым, чтобы уйти от детальных расспросов, сам перешел в атаку на демократов: "Это ваш Ельцин ввел Горбачева в нервный шок". Депутатам союзных республик спикер заявил, что у него есть медицинское заключение о болезни Горбачева, в котором написано "такое, чего обнародовать нельзя".

Только в своем кругу путчисты называли вещи своими именами. Когда Янаев, вызванный Крючковым в Кремль 18 августа, узнал, что ему в связи с "болезнью Горбачева" предстоит взять на себя президентские полномочия, он поинтересовался: "Что все-таки с Михаилом Сергеевичем?" - на это последовал ответ: "А тебе-то что? Мы же не врачи. Сказано же, болен! И вообще, сейчас не время разбираться. Страну спасать нужно!" Приехавший уже после него А.Лукьянов вопросов о болезни президента почему-то не задавал.

Тем временем "больной" Горбачев с его избыточной энергией, очередными задуманными планами, с проклюнувшимися надеждами на выход, как ему представлялось, из самого тяжелого кризиса перестройки, оказался в положении всадника, выброшенного на полном скаку из седла, приговоренного, может быть, к самому тяжкому для его деятельной натуры наказанию - пытке ожиданием. Когда после ухода "москвичей" Раиса Максимовна и Ирина вбежали к нему в кабинет, у них оборвалось сердце: в комнате никого не было. Готовые к худшему, женщины бросились на балкон - Горбачев стоял там и казался даже спокойным. В конце концов, в сложившейся ситуации он сделал все, что мог, и повлиять на дальнейшее развитие событий было уже не в его власти. Оставшись без привычных источников информации - ему пришлось довольствоваться маленьким транзисторным приемником, принимавшим передачи, по счастью, "разглушенной" русской службы "Свободы" - телевизор заработал только на второй день заточения, - Горбачев узнавал новости о событиях не только в Москве, но и... о самом себе из угрюмых, как сводки Совинформбюро, реляций ГКЧП. Очутившись за тройным кольцом оцепления, он оказался в положении Наполеона на острове Эльбы, правда, с одной существенной разницей: чтобы "высадиться на континенте" и вернуться в столицу, ему, в отличие от французского императора, приходилось рассчитывать не на свою "гвардию", а на политических соперников.

Мог ли он попробовать "прорваться на волю", как судачили потом критики, упрекавшие его в "бездействии"? "Как бы это выглядело?
– спрашивает Ирина, пережившая рядом с отцом эти страшные дни.
– Карабкаться через горы с женой и двумя малолетними внучками? Или оставить нас с мамой и детьми заложниками, а самому ринуться в расставленную почти наверняка на этот случай ловушку? И облегчить путчистам их задачу, подставив себя под "случайную пулю"?

Горбачев делал то немногое, что в состоянии делать заточенный в четырех стенах узник, даже если три стены - горы, а четвертая - море: заявлял протесты В.Генералову и вручал ему для передачи в Москву свои требования о восстановлении связи и присылке самолета, записывал на видеопленку, в подтверждение своего политического алиби, тайком даже от оставшейся ему верной охраны свое опровержение распространяемой ГКЧП версии событий. И еще, как можно чаще появлялся на балконе дачи и на пляже, чтобы хотя бы с моря наблюдавшие за Форосом моряки видели, что, вопреки официальным сообщениям, он жив и здоров. Кстати, возможно, даже такая, бессильная демонстрация сыграла определенную роль, поскольку, как установило следствие, группа военных моряков всерьез обсуждала возможность десантироваться на берег и вызволить из заточения президента.