Чтение онлайн

* ГЛАВА 4. ПЕРЕСТРОЙКА... ЧЕГО? *

"ГДЕ СИДИШЬ, ТАМ И ПЕРЕСТРАИВАЙСЯ"

К осени 1986 года Горбачев окончательно сформулировал для себя девиз нового этапа реформы - тотальная перестройка партии, государства, экономики. Ее рычаг - демократизация Системы. В своих политических выступлениях он определял свой новый курс опять-таки как "возвращение" к ленинской идее поощрения "творчества масс". Для самых непонятливых в партийном аппарате формулировал это более доходчиво: "Там, где сидишь, там и перестраивайся". Идея перестройки как новой революции, нового "правильного" Октября увлекала его все больше, тем паче, что на горизонте замаячила впечатляющая дата 70-летие Октябрьской революции. И к юбилею надо прийти с новым "исправленным" социализмом, возведенным по ленинским заветам, хотя и не строго по его рецептам.

Лидер перестройки поставил перед собой грандиозную

цель: добиться, наконец, превращения социализма в реальную альтернативу капитализму. "Не надо бояться сейчас громких слов. Беда, если ограничимся только слова ми, какими бы правильными и красивыми они ни были". Одним из главных фронтов, где, если уж речь зашла о демократизации Системы, важно было преодолеть отставание от капитализма, были злополучные права человека. Выяснилось, что в этой области даже проще перейти от слов к делу, чем в сфере экономики. Требовалась лишь политическая воля руководителя. Первым было снято табу с вопросов свободы выезда из СССР. К этой теме в свое время примерялся, судя по его мемуарам, еще Н.Хрущев, высказывавший естественное для правоверного коммуниста недоумение: "Если социализм - это рай для трудящихся, зачем обносить границы колючей проволокой и удерживать здесь людей насильно? Они сами должны сюда стремиться".

Менее простодушный Горбачев тоже начал с того, что поставил в повестку дня вопрос "Об упрощении практики выезда и въезда в Советский Союз". Это предполагало возможность двустороннего движения через советскую границу, причем количество желающих въехать в страну "перестроенного социализма" теоретически могло многократно превысить число выезжающих. "Кто-то хочет ехать за границу на 3 месяца, а мы ему - месяц и баста! И вообще, если хочет сбежать, велика беда! Это даже не потеря, а приобретение, чтобы всякая шваль туда убралась. Всех, кого можно отправить за границу без ущерба для безопасности, всех отправлять - метлой! Все это часть демократизации, которая должна охватывать все сферы жизни".

Лукавство этого бравурного пассажа из выступления генсека на Политбюро в том, что помимо заявленной им высокой цели - создать свою "концепцию прав человека", отвечающую духу нового политического мышления, поднятый вопрос о высылке "швали" преследовал вполне прагматическую цель: приближалась очередная встреча с Рональдом Рейганом, а поскольку американцы, как обычно, заранее подготовили к ней список советских "отказников", за которых собирался ходатайствовать президент США, Горбачев хотел "вынуть у него изо рта" эту острую тему.

Первым из заметных правозащитников получил свободу и смог выехать за границу Юрий Орлов. Значительно более сложной с точки зрения внутренней политики представлялась проблема самого знаменитого советского "узника совести" - нобелевского лауреата Андрея Дмитриевича Сахарова.

Чтобы психологически подготовить Политбюро, Горбачев с немалой долей актерства разыграл этот сюжет так, будто Сахаров чуть ли не "отсиживается" в Горьком, в то время когда "вся страна пришла в движение". "Хватит ему там сидеть без дела! Пусть Марчук (тогдашний президент Академии наук.
– А.Г.) съездит к нему и скажет, чтобы возвращался. Квартира, дача, машина - все в Москве сохранено. И пусть Марчук скажет, что советовался в ЦК".

После того как ПБ, поморщившись, проглотило это заявление, возвещавшее начало демонтажа уже не сталинского, а андроповского наследия, Горбачев счел, что дальнейшая дорога разминирована, и решил, не прячась за спину, сам сделать этот сенсационный политический жест.

16 декабря 1986 года немногословные люди в гражданской одежде, но явно с военной выправкой, не спрашивая разрешения жильца одной хорошо охраняемой квартиры в Горьком, установили в ней телефон. По нему позвонил Горбачев и предложил "ссыльному" академику вернуться в Москву к своим профессиональным занятиям и к "служению Отечеству". Для соблюдения приличий (как их понимало партийное начальство) было "выпущено" никого не обманувшее короткое сообщение ТАСС, в котором говорилось: "Академик Сахаров обратился к советскому руководству с просьбой разрешить ему возвращение из Горького в Москву. В результате рассмотрения этой просьбы компетентными организациями, включая Академию наук СССР и административные органы, было принято решение удовлетворить эту просьбу. Одновременно Президиум Верховного Совета СССР принял решение о помиловании гражданки Боннэр. Таким образом, им обоим предоставлена возможность вернуться в Москву, а А.Д.Сахарову - и активно включиться в академическую жизнь, теперь - на московском направлении (?! А.Г.) деятельности АН СССР. Утром 23 декабря А.Д.Сахаров

и Е.Г.Боннэр поездом прибыли в Москву".

Возвращение в Москву после семилетней ссылки всемирно известного ученого и правозащитника стало первым политическим сигналом Горбачева Западу, подтверждающим серьезность его намерений в деле демократизации режима. До сих пор к его декларациям по этому поводу там относились как к очередной, лишь более изощренной пропагандистской кампании. Внутри страны сенсационные сдвиги в отношении властей к "диссидентам", еще совсем недавно воспринимавшимся как опасные государственные преступники, должны были подтвердить объявленное с высоких трибун движение в сторону уже не только "социалистического", а нормального правового государства. Его сущность для доходчивости Горбачев выразил в броской, хотя и упрощенной формуле "Разрешено все, что не запрещено законом". Если учесть, что значительная часть законов предыдущей эпохи находилась в процессе пересмотра, а само соблюдение законов, будь то властями или населением, никогда не было национальной российской традицией, легко понять, что от нового правового государства повеяло бакунинским анархизмом.

Постепенно начали облетать "социалистические" обертки и с других запущенных перестройкой в оборот политических понятий, включая самое взрывоопасное - плюрализм. Когда же в январе 1987 года на Пленуме ЦК в своем докладе Горбачев объявил о предстоящей глубокой политической реформе и произнес роковые слова - "избирательная система не может не быть ею затронута", - мраморный зал заседаний верхушки партии, с ленинских времен единолично правившей страной, как будто наполнился запахом ладана, а некоторым членам ЦК показалось, что они находятся внутри Мавзолея.

Дополнительным аргументом в пользу того, чтобы сосредоточиться на политической реформе, отодвинув на второй план остальные аспекты перестройки, стали проблемы с экономической реформой. Несмотря на то что в своем докладе на XXVII съезде он назвал радикальную реформу экономики среди приоритетов перестройки, дело в этой сфере практически не двигалось. Правда, к лету 1987 года был подготовлен проект такой реформы, а в июле для его одобрения созван специальный Пленум ЦК. По замыслу Горбачева, после "политического" январского Пленума, расчистившего путь к демократизации общественной жизни, настала очередь демократизировать экономику. Надо было и в этой области разрушить монополию бюрократии, на этот раз хозяйственной, и переходить от административных методов управления экономикой к "товарно-денежным" (слово "рынок" даже с эпитетом "социалистический", по-прежнему вызывало аллергию у участников пленума).

В конце концов, после "трудной" многочасовой дискуссии с Н.Рыжковым на сталинской даче в Волынском премьер уступил, и пленум дал зеленый свет началу перестройки в экономике. Однако на практике экономическая реформа не заработала, поскольку, по версии Горбачева, "Николай Иванович спустил все на тормозах". В действительности же дрогнуло все политическое руководство. Едва правительство заикнулось, что цены на хлеб и макароны будут "скорректированы", пусть даже с выплатой компенсаций населению, как поднявшийся ропот тогда еще не знакомых с императивами рынка советских граждан заставил высшее руководство, а прежде всего самого Горбачева, отступить.

Пенять было не на кого. Разбуженное в соответствии с его сценарием общество начало подавать голос и другие признаки жизни. Оказалось, что политическая реформа не только усадила страну перед телевизорами, но и, построив ее в пикеты, вывела на рельсы перед локомотивом экономической реформы, пока еще разводившим пары. Прижатый к стене собственными аргументами, Горбачев спасовал перед "творчеством масс" и публично пообещал, что впредь никакого повышения цен "без совета с народом предприниматься не будет". После такого обещания о движении к рынку можно было на время забыть. Тем самым отодвигалась перспектива расширения социальной базы горбачевской революции за счет формирования класса новых предпринимателей и собственников в городе и на селе. Сетуя об "отложенных" преобразованиях в деревне, Михаил Сергеевич задним числом сокрушается: "Надо было взрывать колхозы экономически. Начать активнее строить там дороги, смелее раздавать земельные участки для обработки. Я думал запустить туда такой вирус, как аренда - и в земледелии, и в животноводстве. Ведь начали было, и дело пошло. Надо было идти до конца, поощрять средний класс". А раз "до конца" не пошли, послаблениями в прежде суровом законодательстве и дозированными льготами для кооператоров смогли воспользоваться только вышедшие на белый свет "теневики", ставшие зародышем "новой русской" буржуазии.