Генерал Ермолов
Шрифт:
— Не слыхал... — безучастно ответил Фёдор. — Нешто тоже убит?
— Не-а! — Фенев наконец решился спешиться. — Его сиятельство, Валериан Георгиевич, прислал вестового. Велено тебе прибыть в крепость, к генеральской землянке. Ну это, если ты жив, конечно. Но ведь ты жив, а?
Фенев, звеня шпорами, подошёл к Фёдору вплотную. Фёдор поморщился.
— Чего кривисси? — обиделся Фенев. — Нынче от каждого из нас не лавандой духмяной пахнет. Что поделать, война!
— Я не о том, Петруха. Уж больно много шума от тебя, много звону...
— Приказываю подняться и следовать за мной, — буркнул Фенев.
Казак через силу, кривясь, словно от невыносимой боли, посмотрел
— Глянь-ка: одна пропажа отыскалась. Обрадуйся же! — из чернющих глаз Фенева потоками солёной, окаянной влаги изливалась жалость.
— Как благодарить прикажешь, есаул? — Фёдор сжал пальцами рукоять Волчка.
— Благодарить не надо. Ты только смерти более не ищи. Видел я, как ты бился... Страшно было смотреть. Думал: не увижу более тебя живым.
Так и пошли они бок о бок по кровавому полю. Фёдор вложил Волчка в ножны, а Митрофанию нёс обнажённой. Левою рукой держался за стремя есаулова коня, словно боялся упасть.
— Вот чую я — нет тебе покоя, Туроверов, — ворчал есаул, склоняясь с седла. — И солдат ты хороший, и герой, и семья у тебя крепкая, и красотой Господь не обделил. Не понять мне, о чём ты страдаешь.
— А о том страдаю я, Петруха, — отвечал Фёдор, — что Супрунов снова меня опередил. Не я, а он поднял чеченский табор на воздух. И теперь ему, а не мне очередного «Георгия» на грудь повесят...
Так они и вошли в Грозную крепость бок о бок, перепачканные кровью, в иссечённой вражеским оружием одежде, но живые. Один — в седле, другой — и на собственных ногах.
На узких уличках было многолюдно. Обозные возницы распрягали и разводили по стойлам волов и коней, солдаты сгружали с повозок ящики с зарядами и порохом. Из дверей лазарета пахло испражнениями и свежей кровью, слышались крики и стоны раненых.
Повсюду сновали бабы в цветных платках и свитках. Кто с полными вёдрами на коромыслах, кто с кипами стираных бинтов для перевязки раненых. Слышалась многоголосая русская речь: шутки, брань, причитания, горестные всхлипы.
Близился вечер. Они миновали ярко освещённые окна штабной землянки, дома офицеров. Генеральская землянка располагалась на том же месте, рядом — коновязь и площадка для выгула лошадей. Казалось, жилище генерала ещё глубже вросло в землю. Какая-то добрая душа украсила подслеповатые оконца резными наличниками да на крыше прибавилось свежей соломы, а в остальном всё осталось по-прежнему: тесно, кривобоко. У коновязи Фёдор заметил рыжую громаду Ёртена. Конь бандитского вожака, распряжённый, обихоженный и стреноженный мирно поедал овёс из яслей. Фёдор ухмыльнулся:
— Достигла своего, голубка, добилась. Только станет ли счастливой?..
— Ты о чём, парень? — переспросил Фенев, склоняясь с седла.
— Я о том волнуюсь, что княжна, дева неземной красоты и булатного нрава, ни слова на нашем языке не разумеет. Как жить среди нас станет?
— Тебе-то в чём печаль? — зевнул Фенев. — Чай, при его превосходительстве плохо ей не будет...
— Поживи среди чужих — познаешь, в чём печаль, — вяло огрызнулся Фёдор.
Так они вошли в казарменный двор — небольшую площадь, со всех сторон уставленную длинными строениями, сложенными из грубо отёсанного камня. Крыши казарм, крытые тёсом, вымощенный булыжником плац, будка часового, оружейные склады — всё было новым, чистым, свежебелёным и недавно выкрашенным.
В дальнем конце площади, в самом углу, как положено, располагалась баня. Из её невысокой трубы струился ароматный кизяковый дымок. В центре площади под навесом коновязи, возле яслей стояли кони и лежали казацкие седла и сбруя. Пахло конским навозом, свежеиспечённым хлебом и домашним теплом.В самом начале ночи, едва освободившись из железных объятий кольчуги, смыв с лица и рук вражью кровь, Фёдор провалился в тяжёлый сон без сновидений. Проснулся с рассветом. Нетерпимо ныл ушиб на груди — след от удара палицы чеченского латника.
Фёдор, пошатываясь спросонья, вышел на крылечко казармы. Из тени коновязи, как кладбищенский призрак, возник татарчонок Мурза. Подошёл бочком, заговорил робко на ломаном русском языке:
— Твой коня нашёл Ярмул. Дал хлеба, лечил доктор. Сердитого Гишаню приставил плеваться и ухаживать....
— Что ты мелешь? — насторожился Фёдор.
— Гришаня зовёт тебя. Твой конь ему надоел. Говорит: раз жив остался — пусть сам за зверем ухаживает...
— Где мой Соколик? — Фёдор вскочил, забыв о боли в груди.
— Там... — Мурза неопределённо махнул грязной рукой. — Генеральская конюшня, тепло, овёс, Гришаня...
В день кровавого сражения губернатор Кавказа, генерал-полковник Алексей Петрович Ермолов бродил по бранному полю. Он широко ставил ноги, обутые в ботфорты, легко перешагивал через обугленные пеньки и распростёртые тела. Увидев солдата в русской форме, раненого, беспомощного или придавленного к земле смертельной усталостью, командующий подходил к нему, смотрел в лицо, заговаривал. При нём неотлучно находились Кирилл Максимович с генеральским конём в поводу. Адъютанты, Бебутов, Самойлов и Нилов, следовали за ними. Замыкали шествие двое ногайских татар в перепоясанных кожаными кушаками халатах и войлочных шапках, с носилками наперевес.
В правой руке, в горсти, Ермолов сжимал Георгиевские кресты. Вытаскивал по одному, опускал на грудь раненого страдальца или вкладывал в заскорузлую, грязную и окровавленную ладонь. Говорил и ласково, и строго:
— Прими на память о победной баталии, герой. Отечество благодарит тебя, а я, грешный, горжусь твоей храбростью...
Максимович осенял себя и награждённого героя крестным знамением. Офицеры салютовали шашками.
Так бродили они по полю весь вечер до темноты между обгоревшими пнями и лошадиными трупами. Пока не набрели на потерянного Фёдором Соколика.
— Алексей Петрович, взгляните-ка! — первым всполошился Николаша Самойлов. — Красивейший карабахский жеребец, а седло казацкое и ранен он. Вот жалость!
— Похоже, в ногу пуля попала, — предположил Кирилл Максимович. — Эх, подойти бы поближе, ваше сиятельство, да посмотреть....
— Кто же решится подойти к такому? — возразил Бебутов. — Не подпустит. Смотрите, он уж косит на нас недобро... Карабахские скакуны известны своей боевой выучкой — никому не подчинится, пока жив его всадник. Впрочем, нам-то этот конь знаком.
— Правда твоя, Бебутов, — подтвердил Алексей Петрович. Генерал опустил огромное своё тело на поданный заботливыми руками Кирилла Максимовича походный стул. — Это конь казака Туроверова. Того самого, что сгинул в этих треклятых горах два месяца назад.
— По всему выходит, что не сгинул, — приговаривал Кирилл Максимович. В карманах его мундира сыскалась свежая ещё краюха белого хлебца. И теперь старый ординарец Ермолова пытался подступиться к раненому коню, держа на вытянутой ладони вкусную приманку.