Чтение онлайн

— А много ли народу путешествует по этим местам? — осторожно спросил хозяина Фёдор.

— Бывает так, что кто-то забредёт, — тихо ответил Рахим. Остаток дня и большую часть вечера он потратил на оживление давно угасшего очага. Наконец чахлое, готовое в любую минуту угаснуть пламя уверенно вспыхнуло, осветив неподвижное лицо хозяина Кюрка.

— Купцы? — не отставал Фёдор.

— Бывают и купцы, — тихо отвечал Рахим.

— А воинские отряды?

— Казаки не бывают в этих местах. Ты, Педар-ага, первый из вашего племени забрёл в наши края. Прошлой зимой, до прихода чумы... — Рахим запнулся, помолчал, но продолжил: — ...до прихода беды, русский офицер, Разумов, с отрядом стоял у нас целую неделю. Уилпата злился, сыпал на наши головы снег, лил холодный туман. Они ушли, когда растеплело. Они ушли, а чума пришла... Жив ли Разумов — не знаю…

— Жив, — твёрдо ответил Фёдор. —

А ещё? Кто ещё проходил через Кюрк?

— Не помню... Я живу в стороне от людей, жизнь протекает мимо... Мне нет дела... я забываю... только Разумова запомнил, потому что следом за ним пришла чума.

— Нас четверо осталось: я, старуха, её несчастный внук и пастух. Живём в ожидании, когда смерть заберёт и нас.

— Почему вы не уйдёте?

— Куда нам идти? Весь наш род селился в трёх аулах у подножия Уилпаты: Кюрк [13] , Гермчига [14] , Арс-тох-биав [15] . Гора любила нас, с незапамятных времён давала хлеб и кров. Так длилось много лет до тех пор, пока Темирбай не убил своего брата — Техмелига. Темирбай и Техмелиг ходили за горы, в Колхиду, в набег. Возвращались с богатой добычей: зерно, карабахские скакуны, ценное шёлковое полотно, невольники. Жили весело. Резвы были их кони, красивы были их женщины. Видел ли ты старуху, казак?

— Видел...

— Черно и морщинисто стало её лицо, плоской стала её грудь, тяжкая хворь искривила её кости, тёмен сделался её разум. А когда-то она, любимая жена Темирбая, блистала красотой. Пятеро её сыновей — все отменные наездники, храбрые джигиты... Так было, пока Темирбай не рассёк грудь Техмелига булатным мечом и сбросил тело его со скалы на поживу падальщикам.

— Добычу не поделили? Жадность? — хмыкнул Фёдор.

— Сыновья Техмелига — Дюси и Тучи — перебили Темирбая и его пятерых сыновей. Гемчигу — их крепость — предали огню. Женщин и детей забрали в рабство. Лишь младшему из сыновей Техмелига — Увайсу — удалось уцелеть и избежать плена. Увайса нашёл на груди Уилпаты скрытую отцом казну, нанял войско и принялся мстить. Два года Уилпата терпел междоусобье, пока наконец не разгневался и не наслал на весь наш род лютую зиму в разгар летнего зноя. Ледяная лавина стёрла с тела горы Арс-тох-биав. А потом пришла чума и довершила истребление нашего рода.

— Зачем ты рассказываешь мне это, Рахим?

— Хочу уйти вместе с вами, когда настанет срок. Хочу найти новую судьбу...

Фёдор проснулся как от толчка. Утро ещё не наступило. Было слышно лишь, как за стеной возятся овцы да храпит в соседней горнице Мажит. Аймани спала тихо, дышала бесшумно. Фёдор лежал, прислушиваясь к ночным звукам. Вот Соколик тяжело переступает стреноженными ногами у коновязи, фыркает. Вот тихо заржал. Почему не спит? Фёдор вскочил, накинул бурку, схватил ружьё.

— Ты куда? — сонно спросила Аймани.

— Проведаю Соколика, — тихо ответил он, прикрывая за собой дощатую дверь.

Он вышел в сырую, промозглую ночь.

У коновязи, под навесом рядом с Соколиком, Фёдор увидел силуэты двух коней.

Казак присмотрелся к белоснежному арабскому жеребцу: рассёдланный конь накрыт войлочной попоной, рядом, на коновязи, — знакомое, вышитое шёлком седло и дорогая, отделанная серебром упряжь. Рядом с белым красавцем, голова к голове, пристроился невысокий, лохматый конёк. Темнота не помешала Фёдору различить белые пятна на его пегих боках. Маймун! Там была ещё одна лошадь — жеребец, рыжий, как яркое пламя, огромный, как скала, с коротко остриженной тёмной гривой и длинным хвостом, в двух местах перехваченным чеканными, серебряными обручами. Уж больно походил огненный гигант на боевого скакуна поганца-Йовты. Казак замер, прислушиваясь.

В соседней сакле уже проснулась её старая хозяйка, уже замесила тесто для лепёшек, уже задала корму козе. Фёдор слышал шаркающую поступь старухи, тихое блеяние её козы, фырканье коней у коновязи — и больше ни звука. Спал вымерший аул, спали суровые горы вокруг него. Фёдор вернулся в постель. Аймани лежала неподвижно, накрытая с головой буркой хозяина. Фёдор

крадучись, с Волчком наготове обошёл весь дом. Сакля Рахима была пуста, если не считать спящих крепким сном Мажита и Аймани. До самого рассвета Фёдор пролежал без сна, беспокойно прислушиваясь. Ни человеческий говор, ни звук шагов, ни бряцанья оружия — ничто не нарушало тишину. Беспокойный сон настиг его уже при свете дня. Ему привиделся Гасан-ага в полном боевом облачении. Лицо скрыто забралом боевого шлема. За плечом курахского князя верный Али в островерхой шапке из волчьего меха с огромным луком в руках. Сам не свой, как был в исподнем, Фёдор выскочил на улицу. У коновязи внук старухи — кривобокий мальчишка с лицом, обезображенным оспой, поил Соколика из кожаного ведра. Тут же, рядом, прядал белыми ушами снулый Туман.

— Эй, парень! — позвал Фёдор. — Как звать тебя?

— Исламбек, — ответил рябой мальчишка лет пятнадцати, почти ровесник Мажита. Парень был горбат, заметно припадал на правую ногу. Левый глаз его скрывало бельмо, правый же, пронзительно-голубой, как у Аймани, смотрел остро, внимательно. Моровая язва обезобразила его тело, но не отняла жизнь. Зачем?

— Кто был здесь ночью, Исламбек?

— Я спал ночью, — ответил внук старой кабардинки. — А утром бабушка послала меня за водой, чтобы напоить вашего коня и этого вот ишака.

— Где Аймани? Ты видел её?

— Ханум ушла. Взяла шардолг [16] , тиуглиад [17] и ушла на гору. Охотиться, наверное.

— Кто был здесь ночью? — снова спросил Фёдор.

— Чего кричишь, Педар-ага? — Мажит вышел из-за угла глинобитной хижины — обиталища старого Рахима. — Никого тут нету, кроме нас, да и нам уходить прочь отсюда. Плохое это место. Рахим согласен отдать нам одного их своих коней в обмен на Тумана и небольшую плату. Тебе надо решить, когда мы продолжим путь. Погода в этих местах переменчива — так говорит Рахим...

Мажит подошёл к Фёдору вплотную, внимательно глянул в лицо и повторил тихо:

— Уходить надо из этого поганого места, пока Божья кара не настигла и нас.

Но они могли уйти не раньше, чем через неделю. Ждали, пока заживут порезы на ногах Соколика. Конь поранился о снежный наст на ледяном боку Уилпаты. Всё это время Фёдор в беспокойстве бродил по лугам вокруг умирающего Кюрка, высматривая следы на берегах безымянной речки, бурным потоком низвергающейся со скалы на краю аула. Искал следы в сырой траве на пустынном пастбище. Спал чутко, карауля Аймани. Случалось так, что она внезапно исчезала днём или ночью. На расспросы отвечала уклончиво или вовсе молчала.

— Странная она, — утешал Фёдора Мажит. — А тут ещё это место... Плохое... Смерть тут повсюду — вот она и страдает.

Гасан-ага и Али обнаружили себя лишь на третью ночь. Оба приходили на ночлег под покровом темноты. Спали в одной из пустующих хибар, прямо на соломе.

И Рахим, и старуха помогали им — носили пищу и воду, обихаживали коней. Гасан-ага за услуги расплачивался серебряными монетами. Все эти открытия стали результатом нескольких ночей, проведённых без сна на ветхом дерновом настиле над коновязью.

И Гасан-ага, и Рахим, и Аймани не особенно таились. Вот только Мажит... Все ночи аккинский грамотей проводил в полном покое на сундуке, укутанный толстым войлочным одеялом, погруженный в крепкий сон честного человека.

Каждую ночь, перед утром, Гасан-ага являлся в Кюрк в сопровождении Али. Один раз и Аймани прибыла вместе с ними. Она ехала на белом арабском жеребце Гасана, позади седла, обвив руками стан курахского рыцаря. Остаток ночи все трое провели в хижине старой кабардинки. С рассветом, когда Гасан-ага и Али собрались покидать Кюрк, Аймани вышла проводить их. Фёдор ясно видел, как Гасан без шлема и лат, облачённый в алую черкеску и высокие сапоги, сел в седло. Она стояла рядом, держась за стремя. Он наклонился к ней, сказал что-то. Она протянула руку, тронула пальцами его лицо. Знакомый жест! Сколько раз он, Фёдор, ловил её нежные взгляды, когда она таким же движением ласкала его обветренные щёки. Сколько раз он пробуждался от нежного прикосновения её пальцев. Яд ревности брызнул в его тело через лёгкие, дуновением пропитанного смертоносной влагой ветерка диких гор. Мысли перепутались, кровь застыла в жилах, сердце то бешено колотилось, то замирало испуганной птахой.