Чтение онлайн

Прогресс, «понимание прошлого» (как будто его можно интерпретировать однозначно), смысл жизни – далекие от «всемирно-исторического взгляда», эти идеи нашли благодатную почву в Германии начала XIX в. Германские земли объединялись в единое государство, которому было суждено впоследствии стать сильнейшим в Европе; по континенту победоносно шагала промышленная революция; мир входил в золотой век научных открытий; а европейские империи распространяли свое влияние на самые отдаленные уголки планеты.

С точки зрения человека, живущего в конце XX столетия, все выглядит далеко не так. Прогресс уже не рассматривается как нечто неизбежное, и человечество даже примирилось с возможностью собственного исчезновения. Равным образом наука приобрела черты скорее Абсолюта, чем Духа. Объяснить такое развитие гегелевская теория истории не в состоянии (как и порожденная

ею марксистская теория истории бессильна объяснить, почему никак не наступает «неизбежный крах капиталистической системы»). Мы больше не рассматриваем историю человечества как следование к некой цели по некоему предначертанному плану; для нас она скорее научный эксперимент, результат которого зависит по большей части от нас самих.

Особое видение истории, при всех его недостатках, не помешало Гегелю вынести и верные суждения. Едва ли не единственный среди мыслителей XIX в., он предсказал грядущий рост влияния Америки: «Америка есть страна будущего, в которой впоследствии… обнаружится всемирно-историческое значение» [8] . Маркс, Ницше, Жюль Верн – ни один великий пророк XIX в. ни словом не обмолвился о самом значительном изменении влияния на международной арене в ХХ столетии.

В 1830 г. Гегеля назначили ректором Берлинского университета, а годом позже король Фридрих-Вильгельм III наградил его орденом. Но ужимки мирового духа не давали философу покоя. В 1830 г. в Париже произошла очередная революция, и теперь Гегель уже не поспешил сажать «дерево свободы». Когда отзвуки событий во Франции докатились до Берлина и в городе началось народное восстание, Гегель слег в постель от одной лишь мысли о власти толпы. Через год Allgemeine Preussische Staatszeitung опубликовала статью, в которой философ подверг критике обсуждавшийся в английском парламенте «Билль о реформе» и выразил свое отношение к британской демократии.

По мнению Гегеля, британская конституция не шла ни в какое сравнение с «рациональными институтами» Прусского государства. А народное правление, даже в той жестко ограниченной форме, в которой оно существовало тогда в Великобритании, явно служило помехой на пути вальсирующего мирового духа («диалектический бостон»). Правительству нечего даже пытаться выразить волю народа. «Народ никогда не знает, чего хочет». Но даже эти высказывания показались прусским властям слишком революционными, и при повторной публикации статья вышла с сокращениями.

В 1831 г. Берлин пострадал от прокатившейся по Германии эпидемии холеры. Гегель переехал на лето в загородный домик. Но ничто, даже холера, не могло удержать его вдалеке от любимого лекционного зала. В ноябре он вернулся в Берлин и два дня подряд читал лекции, причем «с поразившими слушателей огнем и энергией выражения». (Биограф Гегеля Розенкранц приписал это не свойственное философу красноречие начинавшейся у него холере.) На третий день Гегель заболел, а днем позже – 14 ноября 1831 г. – мирно умер во сне, даже не подозревая, что его жизнь в опасности. Похоронили Гегеля, как он и завещал, рядом с Фихте. Теперь его могила на Доротеенштадтском кладбище, что к северу от центра города, считается национальной святыней.

Получив известие о смерти брата, Кристиана начала писать воспоминания, где рассказывала об их с Гегелем детстве в отчем доме. Рукопись она послала вдове Гегеля, а сама некоторое время спустя утопилась, войдя в реку.

Через пять лет на учебу в Берлин приехал Карл Маркс. В университете он познакомился с работами Гегеля. Восприняв главный тезис его идей, а затем и отреагировав на них соответственно, он синтезировал собственную философию – диалектический материализм. Такого будущего для мирового духа Гегель наверняка не предвидел.

Гегель хотел, чтобы его воспринимали всерьез, и это его желание исполнилось. Антидот гегельянства распространился по всей Европе, прививая философским отделениям университетов стойкое неприятие философского мышления. Гегельянство, с его трепетным отношением к существующему общественному порядку, было именно тем, что и требовалось вильгельмовской Германии и викторианской Британии. Гегель взял на себя огромный труд, сложив блистательно туманный гимн во славу буржуазного государства, сочинять который в противном

случае пришлось бы кому-то другому. Гегелевская философия отвечала всем требованиям своего времени. Дисциплина и порядок, убежденность в необходимости упорного труда как такового, вера в благотворную природу страдания, защита жесткой, неколебимой системы, метафизические основы которой остаются за пределами понимания – все эти требования предъявлялись читателям Гегеля (не говоря уже о средних классах общества конца XIX в.). Глубоко продуманная, всеобъемлющая система напоминала масштабную, планетарных размеров игру в бисер, своего рода интеллектуальный вызов, привлекший внимание многих величайших умов того времени. Таковым гегельянство, вероятно, и осталось бы, но Европе не суждено было вступить в затяжной период стабильности еще одного средневековья, в котором диалектика играла бы роль интеллектуальной забавы, более важной даже, чем силлогизм.

Но так ли это? Попытки ввести общество в такую эпоху определенно предпринимались – в разной форме, но с одинаково ужасающими результатами. Тем не менее вину за эти чудовищные злодеяния нельзя возлагать на одинокого профессора в желтовато-сером халате. Он всего лишь путано и неясно выражался, они же – лгали. Его понимание мира свелось в итоге к изобретению интеллектуальной сказки; они же, не попытавшись понять мир, решили его изменить.

Некоторые рассматривают гегельянство как крайне усложненный платонизм. Платон верил в существование мира абстрактных идей, более важного, чем хаотичный мир частностей, в котором мы обитаем. Мир, который мы видим вокруг, реален лишь постольку, поскольку он включает в себя высшие, метафизические идеи. (Например, красный мяч заключает в себе абстрактные идеи красноты, округлости, упругости и так далее.) Но в гегельянстве простота платоновских идей трансформировалась в нескончаемый грохочущий цикл в стиле помпезных опер Вагнера.

Занимательно, что все эти старания не были, возможно, пустой тратой времени. Такого рода грандиозные метафизические системы могли, независимо от воли их создателей, служить некой исторической цели. Сходным образом, замысловатые методики алхимиков вдохновлялись метафизикой и интеллектуальной причудливостью, но они сохранили и развили идеи, сложившиеся впоследствии в химию. Подобного рода процесс происходил, вероятно, и в философии XIX столетия – ее метафизические системы поддерживали и двигали вперед самый амбициозный интеллектуальный проект: всеобъемлющее систематическое объяснение мира. Необходимая для такого процесса интеллектуальная алхимия продолжала развиваться в то время, когда современная наука пребывала в колыбели и не могла брать на себя амбиции такого масштаба. В конце концов, однако, верх взяла практичность. И теперь, отбросив диалектический метод превращения в золото базовых аргументов, мы уверовали в шаткий и взрывной инструментарий науки.

Гегельянство кичилось своей научной строгостью. Но диалектический метод, как мы уже видели, не был ни логичным, ни научным. Что еще хуже, гегельянцы верили в Абсолют, «основанный на структуре науки». Понимание Абсолюта как единственной высшей реальности вело к опасной недооценке и принижению значимости существующего мира и его обитателей. Индивид, в их представлении, есть нечто «в действительности не существующее, а представляющее собой лишь часть происходящего за гранью его понимания процесса. Напасти XX века имели политический характер, но именно вера в указанное выше представление была вызвавшей их бациллой.

Что разумно, то действительно; и что действительно, то разумно [9] .

Философия права. Предисловие

Итак, понятие философии возникает даже в нашем обыденном мышлении, которое начинается с наших непосредственных ощущений и желаний. Однако вскоре мы чувствуем потребность выйти за их пределы, стремимся к познанию чего-то несоизмеримо большего, чем мы сами, – бесконечного бытия и бесконечной воли. Об этом я уже говорил в «Феноменологии духа».

Энциклопедия философских наук