Где ты теперь?
Шрифт:
Вообще, той зимой на Фабрике в Гьогве происходило что-то странное. Совсем другая атмосфера, не та, что полгода назад. И хотя после того, как море сделало нам подарок в виде Карла, настроение улучшилось, меня теперь постоянно мучил вопрос, заданный НН. Так почему же я не уехал домой? Я много об этом думал. Я считал, что в Ставангере мне по-прежнему нечего делать. Там нет друзей, которые по мне скучают. Даже Йорн не скучает, думал я. Возвращаться мне не хотелось. Я хотел остаться. И в результате додумался до правильного ответа. Помню, насколько я был удивлен, когда понял причину. По-моему, даже испугался немного. Я не хотел возвращаться из-за привязанности к этим людям. Я слишком их полюбил. И еще одно: здесь я чувствовал себя нужным. Я был нужен Хавстейну, неизвестно только зачем. Мы все были нужны Карлу. И НН нуждалась во мне. Но самым
А потом наступил день, которого все мы ждали и которого я боялся больше других, потому что день этот поставил под сомнения мое решение остаться. Задумываясь над этим сейчас, я могу сказать, что мое неприятие было вполне естественным, потому что оно стало началом конца, ясным свидетельством того, что ничто не вечно и все, что ты считаешь своим, благодаря чему чувствуешь себя счастливым, ради чего стараешься изо всех сил, – все это в один прекрасный день у тебя безжалостно отнимут. Речь идет только о том, как долго ты сможешь всем этим пользоваться. Было начало марта, в пятницу вечером я подошел к дому Оули и Сельмы и позвонил в дверь. Я заметил, что Софус открыл сразу же, как только я позвонил. Он впустил меня в дом, и что-то было не так, хотя Софус сначала ничего не говорил. После Рождества я приходил сюда два раза в неделю, как и обещал. Проводил несколько часов с Софусом, чтобы ему не было так одиноко. Обычно мы сидели у него в комнате и играли в компьютер или же я помогал ему делать уроки. Весь январь из конструктора, подаренного ему на Рождество, мы собирали космический корабль. К моей большой радости, это оказалась точная модель «Колумбии» с маленькими фигурками космонавтов, которые можно было приклеить на сиденья в кабине, и наклейками на крыльях. «НАСА». Когда я вошел к нему в комнату, космический корабль висел на потолке, и когда я проходил под ним, то слегка подтолкнул его, и корабль, который не в состоянии был оторваться от привязи, описал несколько жалких кругов. Собирая его, мы были действительно счастливы, мы провели немало хороших деньков, склонившись над кусочками пластмассы с тюбиками пахучего клея в руках и тремя настольными лампами. Я отвечал за чертежи и инструкции, а Софус – за сборку и клей. Теперь у него появилась еще одна головная боль: на кровати лежал новый конструктор, пока еще не распакованный. Я сел за письменный стол, а Софус – на краешек кровати. Взяв в руки конструктор, он начал рассматривать коробку.
«Это от полета „Аполлона-17“», – сказал я, показывая на коробку, где был нарисован луноход с двумя антеннами сзади. На коробке белыми буквами на темном фоне вселенной было написано: «Lunar Rover Vehicle». [82]
Софус кивнул.
– Это был последний полет программы «Аполлон», – сказал я, – больше не было. Луна перестала интересовать людей.
– Почему?
– Трудно сказать. Может, потому что сначала надо было навести порядок на Земле.
– Угу.
82
«Луноход» (англ.).
– А ты знал, что я родился в тот самый день, когда люди впервые высадились на Луне?
– Правда?
– Конечно. Примерно в тот самый момент.
– Может, благодаря им ты и родился? Тем, кто высадился на Луну?
– Точно нельзя сказать. Но и такое не исключено.
А потом я добавил:
– Но это, скорее всего, не так уж и важно.
– Угу.
– А ты знал, что космонавты играли на Луне в гольф?
– Правда?
– Честное слово.
– А зачем?
– Ну-у, просто для забавы. И знаешь, мячик для гольфа как улетал в космос, так и не останавливался потом.
– А сколько сейчас на Луне человек?
– Сейчас там никого нет. Только куча вещей, которые туда привезли. Например, ботинки-луноходы База Олдрина. А всего там побывало двенадцать человек.
– Они, наверное, стали очень знаменитыми, эти двенадцать человек.
– Да, во всяком случае, на какое-то время.
Софус долго молчал.
– Матиас?
– Да?
– А какого Вселенная размера?
– Не знаю, – ответил я, – но довольно большая. Во много миллиардов раз больше Фарер.
– А вот если бы я был на одном конце Вселенной, а ты – на другом и мы шли бы друг к другу, как думаешь, мы бы тогда встретились?
– Наверное.
Только идти пришлось бы долго. И нам потребовались бы хорошие ботинки.Он немного пораздумывал над этим, пытаясь представить такое, но ничего не вышло, вообразить подобное невозможно.
Я кивнул головой на коробку с конструктором:
– Ну как, начнем собирать?
Софус пожал плечами:
– Не обязательно.
– Почему, вполне можем начать, – сказал я.
– Нет смысла. Закончить мы все равно не успеем.
– Ты о чем это? Давай же. Ты можешь стать главным склейщиком.
– Мы уезжаем на следующей неделе.
Так уж оно получилось. Я почти ждал этого. Однако я не предполагал, что так расстроюсь.
– Ты уверен? Куда?
– В Торсхавн. Папа нашел там работу.
Софус отшвырнул конструктор и отвернулся к стене.
– Но разве ты не рад, у тебя теперь будет куча друзей. Знаешь, в Торсхавне же много детей твоего возраста.
– Мне и сейчас хорошо. Здесь.
Возразить было нечего.
– И тут ты, – добавил он.
– Все будет хорошо. Так всегда бывает. Мне кажется, у тебя там все будет просто супер. Я слышал, там и девчонок много.
– Мама с папой сказали, что летом мы, может, съездим в Данию, в гости к Оулуве.
– Замечательно. Ты рад?
Все еще уставившись в стену, он изобразил преувеличенную радость:
– Да.
А потом опять стал серьезным, не пытаясь больше выглядеть взрослее, снова стал грустным Софусом.
– Когда я уеду, ты меня тоже забудешь? Как тех космонавтов?
Я посмотрел на него.
– Я их никогда не забывал, – ответил я, – я по-прежнему их помню. Поэтому и тебя не забуду.
– Если хочешь, можешь записать наш адрес в Торсхавне. Мама наверняка его помнит.
– Естественно, запишу. А знаешь, у меня есть адрес База Олдрина в США.
– Ты писал ему письма?
– Нет.
– Обещай, что напишешь мне.
– Ясное дело, напишу.
Перед уходом мы немного побеседовали с его родителями, я поблагодарил Сельму за ужины, которыми она меня кормила, когда я приходил к Софусу. Поблагодарил за возможность приносить пользу. Поговорил с Оули о его новой работе в одном из офисов в центре Торсхавна. Поговорили о Гьогве. Хорошо, что кто-то еще здесь остается, так мы решили. Им и самим хотелось бы остаться, но не получалось, с деньгами было плохо, и Оули считал, что если Фареры действительно добьются независимости от Дании, то будет еще хуже. Так мы и беседовали. О мелочах и крупных политических встрясках, которые я изучал в школе несколько световых лет назад, а с тех пор ничего не изменилось. И в конце концов я рассказал ему, что воспользовался его предложением и однажды взял его лодку. Рассказал о новогоднем вечере и о человеке, которого мы вытащили из моря. По Оули было видно, что слышать это ему приятно. Он был горд тем, что благодаря его лодке мы спасли человека, что он, Оули, как раз в тот момент жил здесь и у него была лодка и что в нужное время все сработало, как надо. Он улыбнулся и сказал:
– Берите ее, когда хотите. Я оставлю ее здесь. На всякий случай.
– Ты не возьмешь лодку с собой?
– Я все равно редко ей пользовался. Оставлю тут. Лодка может очень пригодиться.
Но нам она так и не пригодилась. Мы больше никогда ее не брали. Мы уехали, а лодка так и осталась лежать в бухте.
Пожав ему руку, я сказал: до свидания. Я уже вышел и спустился по ступенькам, когда Оули открыл дверь и окликнул меня:
– Кстати, почему ты больше не поешь? Ты уже давно перестал петь…
– Потому что сейчас у меня все в порядке, – ответил я и ушел. Через неделю, в среду, я собирался в последний раз заскочить к ним, чтобы попрощаться с Софусом и Сельмой. Стоя на кухне на Фабрике, я видел, как они складывают оставшиеся вещи в грузовик, но они опередили меня, как и во многом другом, и когда я наконец надел ботинки и вышел во двор, то увидел, что грузовик уже уехал. Птичка улетела. Теперь в Гьогве на три жителя меньше.
До конца марта я продолжал делать ту работу, которую мне подыскал Хавстейн, то есть помогал чужим людям разбивать сады. И вот однажды мне позвонил – господи-боже-ты-мой – журналист, которому во что бы то ни стало приспичило сделать репортаж о чокнутом норвежце, который прямо посреди зимы сажает сады. Сначала я не мог понять, откуда в редакции «Сусиалурин» или «Дагбладид» пронюхали обо мне, но потом догадался, что это Хавстейн поспособствовал. Он полагал, мне будет полезно, если я осознаю, что спрятаться все равно не удастся, и лучше, по его словам, сразу взять быка за рога.