Форсайты
Шрифт:
Едва он пришел к этому выводу, как лоскутки скрылись за живыми изгородями такой высоты, что дорога превратилась в зеленый туннель, весь в ягодах шиповника и ежевики, сочной после дождей. Часто сами кусты заслонял высохший бурьян. Фрэнсис спросил, как он называется, однако, услышав в ответ «бутень одуряющий», почувствовал разочарование: ему было известно куда более романтичное название – «кружева королевы Анны». Изгороди и поля проносились и проносились мимо. Когда на крутом повороте с куста вспорхнула стайка воробьев и серым облачком пронеслась над машиной, Фрэнсис удивился – он считал их городскими птицами. А когда на следующем повороте он увидел красногрудую пичужку, которая упрямо осталась сидеть на столбе, хотя машина
Всюду вокруг него была эта двойственность, как и внутри – знакомое и чужое, и с каждой новой милей одно сменялось другим, и сердце у него начинало бешено колотиться.
Но даже тени этой борьбы не отражалось на лице Фрэнсиса, и девушка, его шофер (он подумывал закрепить ее за собой постоянно), была отнюдь не первой и отнюдь не самой юной, кого обманула его внешняя уравновешенность. Она знала только, что везет своего нового офицера в деревню к родственникам. Откуда же ей после столь краткого знакомства было знать, что в душе Фрэнсиса Уилмота, как у его покойной сестры, таился источник глубокого покоя, не возмущаемый извне и столь далекий от поверхности, что никакое его волнение не было различимо сверху. Исключением являлись только глаза, на самом дне которых очень чуткий наблюдатель мог бы уловить затаившийся призрак. Вот почему молчаливость и задумчивость Фрэнсиса столь часто принимали за безмятежность и в отношениях с ним исходили только из этого впечатления. Это была наследственная черта: Уилмоты приходили в мир быть утешителями, а не утешаемыми.
– Вы, кажется, знаете здесь все перекрестки и повороты, Пенни. (Фрэнсис сразу заслужил ее прочную симпатию, попросив разрешения обращаться к ней по имени.) Вы тут не в первый раз?
– Да, сэр. Я выросла в Суррее.
– Где-то тут?
– В соседнем графстве к северу. Мы его как раз проехали.
– А!
Фрэнсис увидел в зеркале заднего вида миловидное овальное лицо Пенни и заметил, что его географические познания, а точнее, их отсутствие, вызвали у нее улыбку. Он уже замечал, что его слова часто производили на нее такое действие. Впрочем, улыбка была обаятельной.
– Ваша семья все еще живет тут?
Улыбка в зеркале исчезла. Но по ее голосу он об этом не догадался бы.
– У меня нет семьи, полковник Уилмот.
Она назвала его по фамилии – этого было достаточно, чтобы он оставил эту тему.
– А! – сказал он, подчиняясь. – Ну, вы, безусловно, ведете машину, как местная уроженка.
Впереди них из ворот фермы выехала повозка и остановилась, перегородив дорогу. Пенни остановила машину и выдернула ручной тормоз. Лошадь постукивала передним копытом, словно отбивая такты паузы. Возчик немелодично посвистывал.
После минуты безмолвного ожидания Фрэнсис спросил:
– Вам не кажется, что мы тут надолго?
Пенни повернулась на сиденье и посмотрела на Фрэнсиса поверх своего локтя – и вновь обаятельно улыбнулась.
– Думаю, он ждет, когда подойдут работницы, чтобы отвезти их пообедать.
– В ближайший трактир?
– Скорее на ферму. В любом случае они опаздывать не станут, а он, очевидно, не из тех, кто приезжает загодя.
– Пенни, да вы же деревенская девушка! А я и не сообразил!
На это она ответила быстро, с легкой обидой в голосе:
– Надеюсь, я все-таки вычесала солому из волос, полковник!
Фрэнсис чуть было не попался на удочку, но вовремя заметил, как дернулась ее бровь.
– Мне указано мое место, верно? Похоже, это у меня из волос торчит солома… А вот и ваши работницы – ни минуты опоздания.
Шумно, со смехом появилась компания из десятка девушек «Земледельческой армии» в форме, смахивающей на школьную: светло-коричневые брюки, белые блузки, темные свитера. Некоторые просто накинули свитера на плечи, завязав рукава узлом на груди, другие обмотали
головы пестрыми шарфами. Хотя все утро они трудились, вид у них был свежий, как у только что скошенной травы. У самой смелой из-под красной косынки выбились золотисто-рыжие волосы, и одна прядь задорно падала на глаз – возможно, и случайно, но скорее в подражание некой американской актрисе. Она разглядела Фрэнсиса на заднем сиденье и направилась к нему со злокозненным блеском в глазах.Опершись локтем на дверцу, она сказала в открытое окно так громко, чтобы ее услышали подружки, забиравшиеся в повозку:
– Привет, капитан! Как жизнь?
– Ничего, – кротко ответил Фрэнсис.
– Слышали, девочки? Он сказал: ничего.
Остальные ответили веселым воплем.
– Вот что, капитан, не будь я пай-девочкой, так попросила бы у вас огонька. Мне еще никогда янки не давал прикурить.
Новые вопли и подбодряющий свист. А возница даже головы не повернул: несомненно, он давно привык к подобному. В отличие от Фрэнсиса, хотя тот и понял, что его «изводят», говоря на школьном жаргоне.
– У меня есть спички, если они вам нужны.
– Да уж, капитан, у вас есть то, что мне нужно.
Новый кошачий концерт на повозке, пока девушка дожидалась, чтобы Фрэнсис вытащил спички из кармана брюк. Он протянул их ей – сувенир, захваченный им после последнего обеда на базе перед отплытием.
– Хм-м! – пробормотала она, разглядывая этикетку, а затем кивнула с наигранным огорчением: – Конечно, не «Сарди»…
Очередной взрыв хохота.
– …но все равно, спасибо.
– Не стоит благодарности.
– Ну, почему же? Беда в том, что у меня ни единой сигаретки нет.
– Тут я вам помочь не могу. Я не курю.
– Вот и хорошо, капитан, я тоже некурящая.
Девушка пошла к повозке под бурные аплодисменты, точно боксер, возвращающийся в свой угол после нокаута, и послала Фрэнсису воздушный поцелуй через плечо, когда ее втащили через борт.
Тогда возница свернул вбок, показав, что загораживал дорогу из чистого хамства, проделать этот маневр с пустой повозкой было бы много легче. Пенни включила мотор и протиснулась по узкой полосе свободного пространства, которую он ей предоставил. Пока они проезжали мимо, все девушки дружно махали им и посылали воздушные поцелуи.
И снова в зеркале заднего вида Фрэнсис поймал улыбку Пенни.
– Грязь у меня на лице очень заметна?
– Что вы, сэр. Вы же в нее ударили самую чуточку.
И Фрэнсис невольно рассмеялся вместе с ней.
И чужие и такие знакомые! Земля, люди, их язык, юмор. Словно он знал это всегда и в то же время нечто абсолютно новое. Вдруг он почувствовал, что напряжение его отпустило, и опять засмеялся.
Глава 4
Встреча
В молодости все происходит быстро. А если вы молоды в дни войны, то и еще быстрее. Энн Форсайт в семнадцать лет плюс несколько месяцев достигла возраста максимальной быстроты. Но вот в чем? Она обдумывала, она взвешивала, она подозревала и именно в этом порядке – с надеждой решила, что влюблена.
Интуитивно следуя старому семейному суеверию, что оглашение чувства убивает его, она никому ничего не сказала. Не доверилась даже брату, хотя и нарочно не могла бы измыслить лучшего способа открыть ему глаза на происходящее.
В это утро Энн ускользнула, как только смогла, – едва закончив упражняться на рояле. Она позаботилась, чтобы никто, и в первую очередь Джонни, не заметил ее ухода. Зная, что до приезда дяди остается меньше двух часов, она торопливо прошла по дороге, а потом напрямик через фруктовые сады, где ветки гнулись под тяжестью плодов, почти готовых к сбору (сначала яблоки, затем сливы), выбралась к полю, где совсем недавно запахали ячменную стерню. По нетронутому дерну она пробралась к забору, за которым лежало другое поле, прежде принадлежавшее ее отцу, но четыре года назад переданное воздушной базе в Мастонбери.