Форсайты
Шрифт:
– Говорят, для глаз – А и D. Или нужен хороший окулист.
– Или сделать ему усы, пусть радуется. Кто сегодня обедает?
– Думаю, только мы вчетвером, если только Флер в последний момент кого-нибудь не пригласила.
– Кэт должна пригласить кого-то как-нибудь.
– Осмелюсь сказать, она это и сделает – когда время придет.
Тем самым Майкл рассчитывал мягко напомнить ей неписаное правило Саут-сквер – ни под каким видом не обсуждать личные проблемы кого-либо из членов семьи.
– Для нас с твоим отцом время пришло через месяц. Лоренс умел подойти к людям. Ему бы она доверилась.
С этим Майкл был согласен. Барт был бы для Кэт настоящим другом – он и был, когда она была совсем малышкой
– Витамины, – грустно сказала она. – С твоим отцом я все толстела – теперь я худею без него, Майкл. Зато кролик у меня будет толстый.
Флер была в ванной – в нежной, пахнущей гарденией пене, волосы собраны вверх, мечтательный рассеянный взгляд устремлен куда-то вдаль. Какая красивая! До сих пор она виделась Майклу ослепительно молодой – такая стремительная в каждом движении, в каждой мысли – неподвластная Времени. Отрешенная, она и не заметила, как он приоткрыл дверь, и Майкл – как-никак, в неведении он не пребывал – понял, что застал миг, когда она, расслабившись, предавалась воспоминаниям о прежней любви. Губы слегка приоткрыты, блуждающая улыбка – перебирает в памяти былое, потом – нахмурилась, губы опять сжаты. А теперь, похоже, отбросила прочь все мысли, тряхнув головой над густой пеной. Майклу стало не по себе – вот уже и в собственном доме, как на улице только что, он выступает в роли соглядатая. Он толкнул дверь, так что она скрипнула, и лицо жены тут же приняло привычное безукоризненное выражение.
Присев на край ванны, Майкл прижался губами к ее влажному лбу. Как только он отодвинулся, Флер мазнула кончик его носа пеной.
– Спасибо! – сказал он и сдул пену прочь. Она улыбнулась. – Может, потереть тебе спинку?
– Опоздал – я уже. – Улыбка превратилась в легкий зевок. – Устал?
– Надоело.
За секунду до этого как бы и не собираясь даже пошевелиться, Флер восстала из пены, предоставив мужу лишь мгновение любоваться этим зрелищем, и тут же завернулась в неимоверных размеров махровый халат. Присела на валик дивана, стала развязывать волосы.
– Просто до безумия надоело, – со вздохом повторила она. – Расскажи, что нового, Майкл. Должно же быть хоть что-нибудь.
– Да, – машинально ответил он, все еще завороженный этим мимолетным видением. – Ну, – собрался он с мыслями, – есть, конечно. – Достал из кармана сложенные машинописные листы, протянул Флер.
– Что это?
– Рассказик этого еретика – американца, – Вивиан дал мне сегодня в клубе. Выйдет в весеннем выпуске «Нового Вавилона» через месяц.
– О?..
Уже само название этого знаменитого журнала, превозносимого и хулимого в литературном мире за бунтарство, возбуждало любопытство. Теребя прядь волос, она начала просматривать страницы. Полуприкрытые бледными веками карие глаза стремительно пробегали по строчкам. Трех минут ей хватило, чтобы заключить:
– Это то, что называют «реализмом», – и смело, в какой-то степени. Но без сердца – прочие части тела присутствуют, и внутренности на месте. Ты читал?
Майкл кивнул. В клубе, в курительной, после ухода Вивиана он прочел гораздо больше, чем она успела наспех пробежать. У него сложилось точь-в-точь такое же мнение, как у его прозорливой и сообразительной жены, только времени ему потребовалось на это в несколько раз больше.
– Думаю, он из «Невинного Панджоя» [121] . Перепевы «Шпан– ской мушки». Вивиан спорить готов, что возникнут проблемы с законом.
– Естественно! Если разразится скандал, его американца камнями закидают. Вивиан этого и хочет?
Майкл еще раз кивнул. Да – не в бровь, а в глаз!
– Это явно из его будущего романа, о писателе, переживающем трагедию всей жизни. Нечто психологическое, автобиографическое. Вивиан считает…
Но мысли
Флер уже неслись дальше.– …что неплохо бы, пожалуй, здесь, у нас, разбить ритуальную бутылку шампанского о борт его изгойского ковчега. Мм… Было бы забавно.
Он это слышал уже – почти слово в слово! – не более часа назад, в «Смене», от Вивиана. И снова – в который раз – изумился, как умудрилось это непостижимое создание столько лет мириться с ним – таким безнадежным тугодумом. Воистину – тайна сия велика есть!
– Званый ужин, да? – Встряхнув пуховку, Флер начала пудриться, теперь в ее голосе звучал неподдельный интерес. – Может быть, Нейзинги вылезут из своей норы по такому случаю. Уолтер – прямо Великий Старец наших дней, может, раскачается и выдаст что-нибудь этакое – для печати, а то и скандальное – кто знает? А Эмебел стала совершенная американка. Возможно, удастся залучить культуратташе из посольства, если упомянуть Фрэнсиса Уилмота. Мессенджеры, конечно. Как ты думаешь, Майкл?
«Волк у дверей», – вспомнил Майкл. Как в сказке – не забыл еще? – не пускай волка в дом, не то беды не миновать. Даже скуки ради – неужто она рискнет посадить за свой стол это чудище?
А Флер уже опять спешила вперед.
– И вообще насчет спиртного. Мы не давали коктейль-парти уже целую вечность – это мог бы быть первый в этом году.
Оставив ее одеваться – и строить планы, – Майкл ретировался в кабинет, разобрать бумаги на завтра. Он уселся в старое походное кресло и, насмотревшись на карикатуры, взял блокнот и стал набрасывать волка в облике писателя, выдергивающего перышки из хвостиков принаряженных цыплят в Греческой гостиной Флер. Оторвав взгляд от своего произведения, сквозь открытую дверь на лестнице он увидел Кэт – еще в пальто, раскрасневшись с мороза, она спешила к себе. Ничего в этом не было странного, разве только то, как прижимала она к груди сверток в коричневой бумаге. А когда она поравнялась с его дверью, Майкл заметил в дочери еще две странности: во-первых – отрешенная, загадочная улыбка, а во-вторых – во-вторых, волосы ее были распущены – и развевались позади лучистой каштановой пеленой!
Глава 11 Приглашение
Заглавия у рукописи не было. Закончив читать – читала она в постели, – Кэт поняла, что его и не могло быть, не нашлось бы в языке человеческом хоть мало-мальски подходящего слова. Неприкрашенно, вызывающе откровенно, беспощадно. Ее бросала то в жар, то в холод, гнула, ломала, как тростинку на ветру, безжалостно захлестывала эта мука, а отхлынув, оставила опустошенность, надлом, и все же – непостижимо! – что-то в душе ее утолила, а еще – наполнила благоговением: мыслимо ли – вынести эту боль, и выжить, и поведать о ней так искренне, так ошеломляюще достоверно.
Она встала, собрала прочитанные листы, снова завернула их в обшарпанную коричневую бумагу и, перевязав бечевкой, засунула громоздкий сверток в ящик письменного стола. Тут ей попался на глаза ее собственный труд, вот уже несколько недель совсем заброшенный. И, как ни была она вымотана, что-то заставило ее извлечь его из небытия и взяться за перо. А когда наконец, исписав убористым почерком несколько бледно-голубых страниц, она уснула, в сквере напротив какая-то востроглазая птаха уже провозглашала неразличимый пока рассвет.
Уик-энд пришлось провести в Липпингхолле, и снова навестить знакомый многоквартирный дом удалось лишь спустя несколько дней. На сей раз, против ожидания, в холле первого этажа она наткнулась на перебирающего почту Бойда. Пес сидел у его ног. Профессор заметил ее первым и приветствовал ее появление прерывистым «у-у-у».
Бойд безучастно обернулся.
– Ты будешь там?
О чем он? Ах, вот оно что! В руке его она увидела распечатанный кремовый конверт и узнала стремительный, округлый, чуть наклонный почерк матери.