Чтение онлайн

Он видел, что миссис Рэби разделяет его беспокойство. Племянница стала проводить с ней заметно меньше времени. Элизабет не могла признаться, что ее печалило, но не могла и притворяться перед мудрой подругой, которая читала ее как раскрытую книгу и чьи советы и утешительные слова она боялась услышать. От Фолкнера не укрылось, с какой тревогой миссис Рэби смотрела на юную родственницу; он угадал ее мысли и снова был вынужден себя возненавидеть; ему казалось, что он уничтожает счастье всех, кто оказывается с ним рядом.

Постепенно стало ясно, что все участники этой истории ощущали себя потерянными и несчастными и что им стоило бы поговорить. Одна Элизабет смирилась со своей судьбой и потому молчала. Фолкнер рвался не говорить, а действовать; ему хотелось уехать и исчезнуть навсегда; и потому он тоже терзался молча. Первой заговорила миссис Рэби, которая заметила, как печальны те, кого она мечтала видеть счастливыми. Однажды они с Фолкнером остались наедине, и она сказала:

— Чем больше я смотрю на свою дорогую племянницу и восторгаюсь ею, тем сильнее ощущаю необходимость отблагодарить вас за то, что она такая. Ее природный нрав сам по себе превосходен, но вы своей заботой и воспитанием взрастили в ней высочайшее благородство. Если бы она попала к нам в детстве, скорее

всего, ее поместили бы в монастырь, а принятая в таких учреждениях система способна навредить даже самым безупречным натурам. Лишь вам мы обязаны нашим прелестным цветком, и если благодарность может служить наградой, моя целиком принадлежит вам; я всегда буду считать самым радостным долгом стремление услужить вам и доказать свою признательность.

— Я был бы намного счастливее, — сказал Фолкнер, — если бы смел оценивать свое вмешательство в ее судьбу так, как это делаете вы; боюсь, я нанес моей любимой дочери непоправимый ущерб и именно из-за меня она теперь страдает, хотя по своей доброте никогда в этом не сознается; но в конце концов эти страдания могут ее погубить. Если бы я вернул ее вам, ее бы вырастили здесь, и им с Джерардом Невиллом не пришлось бы разлучиться.

— Но они могли бы и не встретиться, — возразила миссис Рэби. — Гадать о прошлом бессмысленно; его не изменить, и каждое звено цепи выковано и скреплено высшей силой, у которой имелась своя особая на то причина. Невозможно до конца постичь, какое событие влечет за собой другое; одно маленькое изменение — и никого из нас сейчас бы здесь не было. Джерард Невилл, безусловно, вызывает интерес у всякого, кто его увидит; он достоин нашей Элизабет и испытывает к ней пылкую привязанность; он оставил в ее юном сердце глубокий отпечаток, который я вовсе не желала бы стереть. Уверена, если они поженятся, их ждет величайшее счастье, на которое только способны смертные.

— Я прекрасно понимаю, что стою на пути этого союза, — ответил Фолкнер. — Но будьте покойны, я не намерен и дальше препятствовать благополучию моей девочки. Поэтому я и пришел посоветоваться: как уладить эти противоречия, точнее, как устроить мой отъезд, чтобы устранить преграду, но не вызвать подозрения Элизабет?

— Я не люблю заговоры, — ответила миссис Рэби, — и терпеть не могу что-то делать тайком; надеюсь, вы не против, если я буду с вами откровенна. Мы с Элизабет много об этом говорили; она решительно намерена не выходить замуж, лишь бы не разлучаться с вами. Она спокойно об этом рассуждает и твердо держится своего выбора; говорит, что не возьмет на себя новые обязательства, если надо будет предать старые — тогда она обречет себя на вечные муки, и те, кто любит ее, не должны об этом просить. Утром я получила письмо от Джерарда. Думала, показать ли его вам или племяннице; полагаю, лучше сначала вам его прочитать, если вы, конечно, не против.

— Покажите его мне, — попросил Фолкнер, — и разрешите на него ответить; я не привык бояться невзгод, я встречусь с этой бедой и постараюсь все исправить, чего бы это ни стоило.

Письмо Невилла было исповедью человека, чьи желания противоречили его принципам; впрочем, в справедливости этих принципов он уже сомневался. Вначале он глубоко сожалел об отчуждении, возникшем между Элизабет и его семьей, и просил миссис Рэби нанести визит леди Сесил. Сообщил, что та горит желанием ее видеть и откладывает приглашение лишь потому, что хочет убедиться, что миссис Рэби все еще заинтересована в дружбе с ней; ее собственные дружеские чувства остались такими же теплыми и искренними.

«Буду с вами откровенен, — продолжал он, — так как ваше превосходное чутье может подсказать нам, как поступить, и развеять наши сомнения. Вы, наверно, уже догадались о причине наших сложностей, хотя едва ли сможете понять, какие муки причиняет мне моя дилемма. Позвольте относиться к вам как к другу; рассудите, как мне лучше поступить; я верю в чистоту и добродетель женского сердца, особенно если речь о такой замечательной женщине, как вы. Поначалу я думал обратиться за советом к самой мисс Рэби, но боюсь ее самоотверженности. Согласны ли вы — а я знаю, что вы ее любите, — взять на себя ответственность за это решение?»

Далее Невилл коротко, но пылко описывал свои чувства к Элизабет и уверял, что те никогда не изменятся; он также не сомневался, что эти чувства взаимны.

«Поэтому я прошу не только за себя, — говорил он, — но и за нее. Не сочтите меня излишне самонадеянным; такое неординарное поведение можно оправдать лишь взаимной привязанностью, ведь перед ней отступают все остальные соображения. Наше с Элизабет счастье зависит от того, насколько серьезно мы отнесемся к нашим чувствам, которые, я уверен, никогда не изменятся. Они могут стать для нас источником вечного блаженства или до конца дней причинять нам страдания. Впрочем, зачем я это объясняю, если на самом деле хочу сказать, что, если мы любим друг друга — а мы друг друга любим, — ни одна сила на земле ее у меня не отнимет и рано или поздно она станет моей; наша разлука причиняет мне невыносимые муки, терпеть которые уже нет сил.

Смогу ли я пожать руку человеку, из-за которого погибла моя мать, и жить с ним рядом как с другом и близким родственником? — продолжал он. — Я должен принести эту жертву ради Элизабет; смогу ли я забыть об осуждении общества и собственных естественных побуждениях и даровать ему абсолютное прощение, и позволят ли мне это сделать?

Признаюсь, дорогая миссис Рэби, я моментально проникся к Фолкнеру восхищением, когда увидел, как он терпит самое глубокое унижение, с которым только может столкнуться человек. Он был закован в кандалы, как преступник, но лицо его хранило достоинство и было преисполнено благородного превосходства над остальными смертными, взгляд был спокоен, но пронизывал насквозь, а голос рассудителен. Такими людьми полнится рай, куда с большей охотой допускают благородных кающихся грешников, чем тех, кто всю жизнь бездумно соблюдал узкий свод моральных правил и никогда не ошибался, потому что никогда ничего не чувствовал. Я прощаю его от всего сердца ради своей матери. Я не передумаю; я буду и впредь ценить его достоинства и прощаю его за весь вред, что он мне причинил, но можно ли объявить о моем решении во всеуслышание? Станете ли вы меня презирать, если я это сделаю? Если станете, моя судьба решена: я потеряю Элизабет и навсегда уеду из Англии; куда — неважно.

Но прежде чем вы примете решение, вспомните, что этот человек наделен высшими добродетелями. Он любил и уважал

мою мать и сполна расплатился за свои деяния. Я прихожу к выводу, что с Фолкнером нас связывает намного больше, чем с любым другим человеком, который не знал мою мать и для кого ее имя ничего не значит и не пробуждает воспоминаний и сожалений; ведь он был другом ее детства, любил ее долго и преданно; собственно, безумная любовь и толкнула его на преступление.

Я чувствую, что вместе с ним мы сможем оплакать ее несчастную судьбу и при этом я уже не стану проклинать его за то, что он стал причиной трагедии. Нет, к такому человеку никто не может остаться равнодушным; уверен, если мы сблизимся, его благородные качества завоюют мое самое горячее расположение; не будь моя мать его жертвой, я бы с радостью обратился за советом к Руперту Фолкнеру и высоко бы ценил его мнение. Его имя — вот что стоит между мной и милосердием и одновременно лишает меня любви и надежды.

Мои мысли бессвязны, ведь я пишу все, что приходит в голову; спутанный лабиринт доводов, в котором я прошу вас найти верную дорогу. Что бы вы ни решили, я постараюсь вас послушаться, но еще раз умоляю: не спешите. Если от вашего решения пострадаю не только я, но и Элизабет, смогу ли я исполнить приговор, который обречет ее на муки, подобные тем, что сейчас терзают мое беспокойное сердце? Никак нет; я скорее покину этот мир, чем причиню ей хоть каплю страданий. Мы втроем найдем далекое убежище и будем счастливы, невзирая на осуждение света, и даже ваше неодобрение нас не остановит».

Сердце Фолкнера переполняли чувства, когда он читал эти строки. Он не мог не восхищаться прямотой Невилла и был растроган его пылкой добротой по отношению к себе, но гордость оказалась сильнее сожалений, и он немедленно сел писать решительный ответ. Все его существо противилось мысли, что Джерард и Элизабет из-за него пострадают, и он написал:

«Вы обратились за советом к миссис Рэби, но позвольте мне ответить на ваше воззвание и решить этот вопрос. У меня есть на это полное право: миссис Рэби очень добра, но никто не тревожится о благополучии Элизабет сильнее меня.

Привязанность, которую Элизабет испытывает к вам, безусловно, не ослабнет до конца ее дней, ведь ее верное сердце не способно измениться; таким образом, ее счастье зависит от вас, и вы должны принести жертву, чтобы его обеспечить. Приезжайте в Беллфорест, и я благословлю вас; вот все, о чем я прошу; после этого вы больше никогда меня не увидите, обиженный и обидчик навсегда расстанутся; обо мне не беспокойтесь, я в силах вытерпеть все, что мне уготовано. Вы же должны компенсировать моей милой дочери все, чего она лишится с моим уходом, взять на себя не только роль мужа, но и отца и отзываться обо мне всегда ласково — иначе ее сердце будет разбито.

Никто не должен знать о нашем плане; я не привык таиться и обманывать, но ради Элизабет готов себе изменить. Миссис Рэби нельзя доверять; лишь мы с вами любим Элизабет так горячо, что готовы пожертвовать собой ради ее счастья. Она тоже не должна ни о чем догадаться; ради ее же блага пускай она никогда не узнает, что мы ее обманули. Нет ничего странного в том, чтобы после свадьбы отец и дочь ненадолго разлучились; потом мы сделаем так, чтобы эта разлука затянулась на неопределенный срок; а скоро она отвлечется на новые обязанности и забудет обо мне.

Прошу, приезжайте немедленно, несколько дней потерпите рядом с собой виноватого Фолкнера и тем самым заслужите мое самое драгоценное сокровище. Не бойтесь, я не стану задерживать свой отъезд ни на минуту дольше необходимого; как только Элизабет станет вашей женой, я уеду за океан. Исполнив мое желание, вы не навлечете позор на себя или свою невесту: мисс Рэби не носит мою проклятую фамилию. Я прошу лишь действовать безотлагательно; мне трудно скрывать истинные чувства, находясь рядом с моей дорогой Элизабет, поэтому прошу, сделайте так, чтобы мне не пришлось долго ее обманывать.

Я без колебаний и с огромным удовольствием препоручу Элизабет вашим заботам. Вы ее заслужили; ваше великодушие поможет смириться с ее привязанностью ко мне и горем из-за нашей разлуки. Только, молю, никогда не отзывайтесь обо мне плохо. Когда вы поймете, что больше меня не увидите, вам будет легче забыть, чего я вас лишил; старайтесь помнить лишь о том, что вы приобрели, и радоваться, что Элизабет отныне ваша».

Настал прекрасный месяц май; нежные зеленые листочки воздушной дымкой окутали серые ветки; лунными ночами заливались соловьи, а на рассвете к ним присоединялся целый пернатый хор. Луга устилал вышитый ковер из самых благоуханных весенних цветов, а поля зеленеющей кукурузы с тенями облаков сверкали на солнце, как озерная гладь. В такую пору сердце полнилось надеждой и ликованием, но Фолкнера вновь стали одолевать тревоги, о чем свидетельствовал его хмурый взгляд исподлобья. Он стал избегать даже общества Элизабет и катался верхом без нее, а вечера проводил в уединении в своей комнате. Впервые в жизни Элизабет была им недовольна. «Я всем ради него пожертвовала, — думала она, — и все равно он несчастен! Одна лишь любовь носит скипетр и правит безраздельно; другие чувства прислушиваются к голосу разума, который оспаривает их власть и требует ее раздела; так мы становимся мудрее, но, увы, низвергаем с трона чувства, лишая их всевластья. Я не могу осчастливить Фолкнера, но теперь и Невилл из-за меня несчастен, и этим мукам не видно конца; впрочем, я не намерена нарушать свой обет и вовсе этого не желаю».

Однажды в теплый погожий день Элизабет отправилась прокатиться с кузинами; миссис Рэби решила вывезти свекра на прогулку в фаэтоне, запряженном пони. Фолкнер ненадолго ушел из дома, затем вернулся; прошло несколько дней с тех пор, как он отправил Невиллу письмо, но до сих пор не получил ответа. Он ощущал смятение и грусть, но одновременно радовался отсрочке разлуки. Внезапно через стеклянную дверь гостиной он увидел мужчину, скакавшего к дому по аллее, узнал его и воскликнул: «Все кончено!» В тот момент он мысленно перенесся в чужой край и представил себя в окружении чужих людей, вдали от всего, что было ему дорого. Такова была расплата за приезд Джерарда Невилла, ведь именно он был гостем, который, спешившись, через несколько минут вошел в дом.

Он подошел к Фолкнеру, протянул руку и произнес:

— Давайте подружимся, мистер Фолкнер; с этого момента мы должны вести себя как друзья. Объединим усилия ради счастья самого драгоценного и безупречного создания на этом свете.

Фолкнер не смог пожать ему руку; он вдруг стал холоден, но поспешно отвечал:

— Надеюсь, так и будет; мы должны действовать сообща, только так мы добьемся успеха.

— Но есть еще один человек, с кем нужно посоветоваться, — продолжил Невилл.

— Миссис Рэби?