Фиаско
Шрифт:
– Я об этом даже не думал, мне было важно узнать, способен ли ты на такой поступок.
Юрий смущенно потупил взор.
– Подойди поближе, – подозвал я его к окну, – смотри. Если бы ты захотел убить меня, то без этих штук потерял бы зря время.
И, высунув из окна руку, я открыл ладонь. Там лежали пули, которые я заранее вынул из пистолета. Высыпав их в ладонь Юрия, я тронулся с места и погнал назад, в Москву.
44
Начало мая. На деревьях, растущих вдоль Москвы-реки, кое-где уже пробились первые листочки. Они купались и вызывающе сверкали в ласковом
Оставив машину на набережной и спрятав пистолет в бардачке, я вошел в парадное и поднялся на этаж, где жила Татьяна Чуркина.
Она открыла дверь и удивилась так, будто мы никогда не встречались раньше.
– Николай! – наконец вымолвила она. – Я вас сразу и не узнала. Вы выглядите таким… поздоровевшим и отдохнувшим. Входите, входите. – Она пошла впереди, модная юбка красиво облегала соблазнительные бедра. – Я так надеялась получить от вас весточку. Думала почему-то, может, позвоните из Вашингтона. Беспокоилась, не случилось ли чего.
– Прежде всего я хотел заполучить твердые доказательства.
– Ну и как? Заполучили? – опасливо спросила она, когда мы прошли большую гостиную и присели около окна.
Помолчав немного и взглянув ей в глаза, я решительно ответил:
– Да. Вы были правы. Он абсолютно не виновен.
– Ну и слава Богу! – с облегчением воскликнула она, озабоченное выражение мигом сошло с ее линя.
– Его убили и не дали ему выполнить свой служебный долг.
Она как-то жалко улыбнулась, потом задумалась.
– Тогда почему же о нем все еще говорят непотребное? Сначала его называли шантажистом, теперь – вдохновителем и организатором всей преступной банды.
– Это для отвода глаз, чтобы выгородить других. Он никогда не был ни тем ни другим, уж поверьте мне, Таня. Ваш отец – честный человек, честный сверх всякой меры, так что стал даже ошибаться.
– И вы напишете об этом?
– Разумеется, напишу.
– Спасибо вам, Николай, – просияла она, – спасибо за все.
Таня встала и пошла в маленькую гардеробную у двери, где сняла с вешалки жакетку. Послышалось какое-то металлическое позвякивание. Я увидел на черной жакетке разноцветные орденские колодки, поблескивающие ордена и медали.
– Сегодня на Красной площади демонстрация, – объяснила Чуркина. – Я пойду туда с детьми. Спасибо вам еще раз. Для меня это будет самый чудесный Первомай.
Внутри у меня все напряглось, лицо вытянулось. Я не мог скрыть недоумения: этот праздник всегда был для меня символом того, что я презирал, – длинные грохочущие колонны танков, ракет, шеренга за шеренгой марширующие солдаты, словно механические роботы, как ненавистные гитлеровские эсэсовцы.
Я не понимал, почему массы охватывает милитаристский угар? И эти гигантские портреты: еврея Маркса, немца Энгельса, по-европейски образованного юриста Ленина. На мавзолее в строгом порядке стоят члены политбюро с сияющими лицами и со скрытой недоброжелательностью и злобой в глазах.
– Вы не одобряете мое намерение, да? – спросила Чуркина.
– Я не одобряю все, что прославляет тиранов и диктаторов.
– Мой
отец к таковым не относился. Он был героем минувшей войны, патриотом и вообще человеком с большой буквы.– И коммунистом к тому же.
– Да, и им тоже. Вы ведь не думаете, что я говорю неправду?
– Наоборот. Я полагаю, очень важно знать правду всему народу.
– О чем вы?
– Правду о 75-х годах тоталитарного режима, репрессий, террора, отрицания неотъемлемых прав человека.
– Но не коммунисты же лишили моего отца прав человека и жизни, верно?
– Да, не они. Тут вы правы. – Не признать этого я тоже не мог.
– А вы знаете, кто это сделал?
– Да, я спрашивал его о вашем отце. Поэтому я так твердо говорю о его невиновности.
Она только искоса глянула на меня.
– Почему же тогда вы не говорите мне его имя? Вы его назовете?
– Не уверен.
– Ничего не понимаю.
– Я полагал, вы бы хотели восстановить доброе имя своего отца?
– Безусловно. Но, кроме того, хотела бы, чтобы тот, кто несет ответственность за его смерть, был бы наказан.
– Человек, который убил его, теперь сам мертв.
– Но я же сказала: тот, кто несет ответственность за его смерть.
– А если я скажу, что это может повредить России?
– Что вы имеете в виду?
– Демократию, вот что. Наши обязательства перед свободным обществом. Ваша просьба может иметь последствия, которые…
– Это не имеет ничего общего с тем, о чем я прошу, – с негодованием перебила меня она. – Отца убили преднамеренно и хладнокровно. Я взываю к справедливости. У меня на это есть полное право. И у отца тоже.
– Обычно справедливость лучше всего видна тогда, когда выслушивают и оценивают противоположные точки зрения. Этим я как раз и занимаюсь.
– Согласна с вами. Но в конце концов точка зрения одной стороны оказывается убедительней противоположной точки зрения и перевешивает ее на весах правосудия.
– Бывает, что стрелка этих весов может легко качнуться и в другую сторону.
Она долго и внимательно смотрела на меня, затем согласно кивнула и пошла звать детей:
– Ребята! Мы можем опоздать.
Из детской выскочили сияющие, возбужденные малыши, нарядно одетые. У мальчика на спортивной куртке было несколько дедушкиных медалей, у его сестренки в руках – маленький красный флажок на палочке. При виде серпа и молота у меня по привычке зашевелились волосы на затылке и побежали мурашки по спине.
Мы вышли из квартиры и спустились на лифте в вестибюль, не проронив ни слова.
– А я ведь здесь жил раньше, – нарушил я молчание, когда мы направились к тяжелым деревянным дверям в парадной. – Я не говорил вам об этом?
Чуркина приятно удивилась и даже как-то посветлела лицом, похоже, я даже вырос в ее глазах.
– Здесь, в этом доме?
– Да, – ответил я, открывая перед ней дверь. – Жил, пока отца не арестовали.
Дети с восторгом ринулись на улицу. Чуркина немного задержалась.
– За что же?
– А он считал, что советским танкам не место в Праге.
– Помнится, я тоже так считала.
– Ну вот, видите. Только отец высказывал свое мнение вслух.
– И что с ним сталось?
– Умер в трудовом лагере, много лет назад. Он был порядочный человек, образованный, сострадательный к людям. Между прочим, кристально честный, как и ваш отец, и так же любил нашу родину.