Чтение онлайн

Согласно традиции, существовавшей в киевской академии, слова Прокопович считает знаками. «Название, — говорит он, — есть как бы мысленный знак, который вмещает всю вещь» (61, 88 л.). Слово, по мнению Феофана, есть сложный комплекс, включающий в себя звук, имя, термин. При этом под именем он понимает слово, имеющее определенное значение, а под термином — то имя, которое является составной частью высказывания. Хотя слово существует для выражения понятия и, следовательно, пребывает с ним в единстве, слово и понятие не тождественны.

Внимание к языку, присущее мыслителям Возрождения и Реформации, выражалось и в том значении, которое они придавали культуре речи вообще. С презрением относились они к варварской «кухонной» латыни средневековья и пытались возродить классический латинский язык, но, что наиболее важно, они обратились к родному языку и прежде всего к переводу Библии на национальные языки, которая таким образом становилась,

по выражению Энгельса, могущественным орудием в руках крестьян в борьбе против попов, князей, дворян (см. 3, 368).

Ф. Прокопович, даже по свидетельству ученых-иностранцев, знал латинский язык, как «первый академик» (см. 136, 22 л.). На этом языке он читал курсы поэтики, риторики, философии, теологии, написал ряд сочинений, стихотворений и писем. Однако свои литературные произведения, общественно-политические трактаты, «слова» и речи он писал на родном языке.

Прокопович считал, что образование будет только тогда общедоступно, когда оно будет осуществляться на родном языке. В «Первом учении отроком» — книге, получившей широкое распространение среди всех славянских народов православного вероисповедания, он обращается к простонародной речи. Неоднократно высказывается Феофан и по поводу переводов Библии, считая необходимым обращаться не к «ветхого славянского языка грамматическому учению», ибо оно «весьма грубо» и «наречия» его «уже износились и стали онучами, да и чтущим неудоборазуменные», а к современному русскому языку (20, XXV). Выражая глубоко гуманистическое требование о введении в науку, литературу, образование, сферу общественной жизни языка простого народа, Прокопович отдает ему предпочтение не только перед церковнославянским, но и латинским языком. Он понимает, что в период средневековья эти языки стали языками науки и письменности потому, что они были языками церкви, которая подчинила себе все формы общественного сознания. Поэтому требование применения простонародного языка, в котором Прокопович солидаризовался с мыслителями Возрождения и реформаторами, было направлено против монополии церкви на духовную жизнь общества и способствовало ее демократизации.

Выступая за простоту, краткость, четкость и ясность речи, Прокопович, стоявший на грани двух стилистических эпох, барокко и классицизма, своей критикой первого из них весьма способствовал утверждению второго. Он выступал против чрезмерного увлечения аллегориями, символами и другими иносказаниями, против нагромождения деталей, тонкостей, противоречий, против «напыщенной патетичности», «трагических тем, исполненных страха и ужасов».

Итак, еще раз отметим, что возвеличение человеческих чувств и разума, раскрытие их практической направленности и полезности — все это отделяет Прокоповича от схоластики и того, на что ориентировала человеческое познание церковь. Это станет еще более очевидным, когда мы обратимся к его борьбе за науку, против невежества, суеверия, веры в чудеса и т. п., насаждаемых духовенством для удержания народа в повиновении.

Вместе с Пересветовым и Крижаничем, Посошковым и Татищевым Прокопович был убежден, что российскую державу и ее народ ожидает великое будущее. Он приходит к этому убеждению, сравнивая недавнее прошлое России с ее настоящим, в котором он видит пролог ее последующих успехов. Ибо рост международного престижа российского государства, его военного могущества, строительство новых крепостей, мануфактур, каналов, архитектурных сооружений, улучшение законодательства, управления, просвещения — все это, по мнению Прокоповича, лишь первые зримые результаты того ускоренного исторического развития, на путь которого вступила Россия. В конечном счете они служат тому, что «всякий народ требует: сия же суть народная польза и безпечалие» (49, 136). Конечно, под «народной пользой» мыслитель понимает пользу прежде всего заводчиков, владельцев мануфактур, купцов, представляя, подобно другим идеологам зарождающейся буржуазии, ее интересы как интересы всего народа.

Будучи идеалистом в понимании общественных явлений, Прокопович полагал, что наука и просвещение являются той определяющей силой, от которой зависит как польза и «беспечалие» народа, так и мощь и престиж российского государства. Мысль о том, что просвещение есть основа исторического развития и общественного благосостояния, проходит через все произведения Прокоповича. При этом бросается в глаза, что, говоря о просвещении, Прокопович на первое место ставит не богословие или христианскую этику, а математику, физику и другие точные науки, что отвечало потребностям развития производительных сил страны и в чем была заинтересована развивающаяся буржуазия. Сфера просвещения, по мнению Прокоповича, должна охватывать всю духовную культуру общества, он относит сюда и философию, и литературу, и историю, а также нравственность,

государственно-правовые учения и учреждения. Однако, говоря об успехах просвещения, Прокопович более всего имеет в виду точные науки. Он советует не ограничиваться достигнутыми успехами и дальше «научатися действий математических, искусств физических, правил политических», ибо «прямым учением просвещенный человек никогда сытости не имеет в познании своем, но не перестанет никогда учитися, хотя бы и Мафусаилев век пережил» (10, 23). Когда же у всех «великое умножится к учениям доброхотство», то «всей России не малая прибудет слава: пронесется бо в народех, в коликой цене и чести Россия имеет любомудрие…» (45, ч. I, 71).

Заслуга Прокоповича, как и всей «ученой дружины», состоит не только в теоретическом обосновании необходимости просвещения для России, но и в практической деятельности. Он принимает активное участие в организации школ, семинарий, типографий, библиотек, в создании учебных пособий, театра, произведений искусства. Пожалуй, самой яркой чертой этой деятельности является ее антисхоластическая направленность. Говоря о необходимости образования, он имеет в виду отнюдь не схоластическую школу, основанную на авторитаризме, догматизме, комментаторстве, в которой все учения «в великой скудости и неискусстве были».

В отличие от схоластической школы, требовавшей зазубривания сочинений авторитетов, Прокопович ориентируется на самостоятельность мышления — «любопытство», на свободную критику, обширные знания всей предшествующей духовной культуры человечества. Подобно мыслителям Возрождения, он особенно ценит знание античных первоисточников, понимая, что каждая новая эпоха и каждая новая проблема дают их новое, все более богатое видение.

Отличаясь широтой взглядов, Прокопович не может мириться с теми запретами, которые налагались на изучение культуры язычников и народов других вероисповеданий церковными авторитетами. Научные открытия, технические усовершенствования, по его мнению, должны принадлежать всему человечеству, всем странам без различия вероисповеданий и быть основой их процветания. «Поступательный разум научных исследований — единый», — говорит Прокопович.

Подлинно просвещенным, по мнению Феофана, можно назвать только того человека, который не ограничивается знанием христианских авторов, но свободно ориентируется в культурных достижениях народов различных вероисповеданий, как восточных, так и западных. Религиозная и национальная нетерпимость или ограниченность чужды Прокоповичу. По свидетельству Байера, он любил говорить, что, «когда пьешь доброе вино, не спрашивай, откуда оно, а у честного человека — о его религии и происхождении».

Провозглашая религиозную терпимость, Прокопович стремится синтезировать западную и восточную культуры. Он одним из первых среди русских мыслителей обращает внимание на необходимость более глубокого изучения философии, истории, литературы восточных народов. В частности, он поощряет к этому академика Санкт-Петербургской академии наук Т. Г. З. Байера, который выполнил обширное исследование по географии, истории, культуре Китая. Посвятив его Феофану, Байер выражал восхищение многогранностью знаний своего друга. Действительно, в своих произведениях Прокопович не только ссылается на сочинения Авиценны, Аверроэса и других восточных мыслителей, но и неоднократно обращается к культуре народов Индии, Китая, Египта, Ближнего Востока, Греции, Турции и др. Его библиотека включает изданный Лютером малый катехизис на арабском языке, а также множество пособий и словарей для изучения сирийского, халдейского, арабского и древнееврейского (гебрейского) языков. Немало учеников и последователей мыслителя, в том числе Симон Тодорский и Василий Григорович-Барский, которым он прививал глубокое уважение к древней восточной культуре, стали известными ориенталистами.

Религиозная терпимость Прокоповича, направленная против феодальной замкнутости духовной жизни, была одной из наиболее характерных черт его просветительских взглядов. Она особенно ярко проявилась в его полемике с иезуитом Риберой, который некоторое время находился в России при испанском посланнике. В отличие от Риберы Прокопович отрицает, что ученость зависит от верования. И если Рибера отказывал Буддею, известному ученому-протестанту, в праве называться ученым только потому, что он не католик, то для Прокоповича различия в вере не существенны при определении вклада в науку.

Руководствуясь принципами и опытом выдающихся педагогов-гуманистов и реформаторов, Прокопович считает, что образование должно быть всеобщим, что грамоте нужно учить всех, в том числе и крестьян. Эта мысль, неоднократно повторяющаяся в произведениях мыслителя, специально обсуждается им в его теологическом курсе. Не нужно доказывать, что в период господства крепостничества она была не только прогрессивной, но и очень смелой, направленной против монополии духовенства на знание и науку, против присущей феодализму сословности в образовании.