Чтение онлайн

— Давай развязывай узелок.

— Какой узелок, Ефрем Иванович? У нас сумка.

— Сумка так сумка. Выкладывай чем богаты. Сегодня, чтоб больше напахать, они отоварились сухим пайком, решили в столовку на перерыв не бегать.

И вот хлеб, банка тушенки да чай в термосе. Жить можно.

— Хорошо пашешь, Ефрем Иванович, — говорит китаец. — Будет Гонхей! Будет!

— Мне бы не в Гонхей, а домой бы поскорее... Раскрыв банку с тушенкой, оба накладывают бесформенные куски мяса и жира на хлеб.

— О чем думаешь?

— О тебе, Ефрем Иванович.

— Брось. Расскажи-ка лучше о себе. Когда домой думаешь подаваться.

— Мы все тут невозвращенцы, Ефрем Иванович. Не надо об этом.

Ефрем налил себе чаю из термоса.

— Не пойму я, брат, как это можно жить и не думать о доме.

— Думать можно, только он ближе от этого не станет.

— Верно. Надо стремиться. Разве ж я останусь на чужбине? В неволе. У меня на родине-то совсем иные порядки. Хочешь с нами?

— Нет, Ефрем Иванович. Я уже пытал.

— Еще раз!

Китаец покачал головой.

— Из Аграгоса, может, я вырвусь, а Пустыня не выпустит.

— Ну это мы еще поглядим! — строго произнес Ефрем.

— Нет, мне уж не вырваться. Ефрему было жалко китайца.

— Я тебе скажу так, мой друг. Закон есть один на свете: не покоряйся! Не отступай от родины!

Китаец усмехнулся:

— Храбрые гибнут...

— Ишь ты, — сказал Ефрем. Ему послышалась в этих словах издевка. Но он промолчал. Открыл термос и добавил себе в кружку чаю. Потом сказал: — Не будем ссориться... Разъясни-ка ты еще, пожалуйста, один вопрос..,. Какая такая жизнь в Аграгосе, что ее надо пушками охранять? А? Ломаю себе голову.

Китаец доел свой бутерброд и тоже принялся за чай. '

— Это происходит вследствие одного заблуждения, — сказал он, устремив свои мягкие глаза на небо. — Люди почему-то думают, что почва принадлежит тем, кто ее обрабатывает. Фактически же, конечно, хозяин тот, кто командует армией, у кого пушки. Он присваивает себе и труд.

— Но пушки-то при чем?

— Просто, Ефрем Иванович. Вот, допустим, у меня в руках нож, а у тебя нет ножа, а есть кусок хлеба. Ты меня боишься. Отдаешь мне свой хлеб, я даю тебе свой нож. Отдал и срочно точу себе еще два ножа. Ты опять меня боишься — у меня больше ножей, и опять даешь мне свой хлеб. Я за это даю тебе два ножа, а сам быстренько точу еще четыре. Наш хозяин, который живет в Аграгосе, думает завоевать все пространство. У него много почвы, но он хочет больше...

— Я слыхал, — перебил Ефрем, — будто вам проделки фаэтовцев мешают жить.

— Кто его знает. Говорят, что Желтый Дьявол угрожает захватить наши почвы. Однако мы заговорились... Я хотел просто тебе сказать, что Аграгосу пушки не нужны, они ему навязаны...

— Однако ж у него их не отберешь!..

— О, Ефрем Иванович! Вижу, ты главного в Аграгосе

Ефрем махнул рукой.

— А я и так уже все понимаю. Жизнь в этой вашей стране убога и несправедлива. И вот в Джин-Джоне, мне сказали, оружие два брата друг на друга заготовили.

— В Джин-Джоне? Это где?

— В Пустыне. Два братца вооружились, что говорится, до зубов. На пороховых бочках спят.

— А кто их кормит?

— Сами кормятся. Прежде овец разводили, а ныне ворон.

— Зачем им вороны?

— На мясо. Чем, думаешь, нас кормят?

— Говорят, фаэтовской курятиной.

— Как же — курятиной! Я тоже, дурак, верил. Обычная ворона в соусе.

Китаец взял в руки банку из-под тушенки.

— Но мы ели, слава богу, свинину.

— Кто его знает. Может, это суслики в маргарине. В пустынях, знаешь, много сусликов. — Ефрем поднялся. — Ладно. Живы будем — не помрем. Айда вкалывать. — Он положил в сумку пустую банку, чтоб не засорять поле. — Скажу тебе так... Сам я не глуп, но ты голова!.. Как же можно с умом-то без настоящего дела жить?,

У китайца повлажнели глаза. Он тоже поднялся. Не ответив, оглядел все поле.

— До конца рабочего дня еще часов пять, Ефрем Иванович. Сколько же мы напашем?.. Будет Гонхей! Будет.

5

Гостиница Гонхей — это то место в городе, возле которого останавливаются все синие автобусы и от которого начинаются. И, надо сказать, высокое городское начальство позаботилось о'том, чтоб людям было где ожидать транспорт. На конечных остановках десяти маршрутов, — их расположили слева от гостиницы, — непременно имелись навесы и скамьи под ними, выкрашенные, конечно, в синий цвет. Вообще на площади все было синим и гостиница синей; тут возле нее стояли полицейские — кто с дубинками, кто с регулировочными жезлами.

Ефрем, прибывший утром в Гонхей на попутной машине, случайно обнаружил своих друзей на конечной автобусной остановке маршрута. Все четверо одиноко сидели под навесом на синей лавке, прижавшись друг к другу. Пустые рюкзаки лежали у них на коленях.

Он побежал, пересекая оставшуюся часть площади, но полицейский свисток остановил его, потребовал вернуться на пешеходную дорожку.

Первым его увидел Маратик.

— Дядя Ефрем! Дядя Ефрем! Ура!

Утяев вскочил и бросился навстречу. Просияло Аси-но лицо.

Людмила Петровна поняла, что происходит, лишь когда Ефрем оказался рядом.

— Ох, вернулся! — всплеснула она руками и заплакала.

Ефрему сейчас казалось, что дороже и ближе этих четверых у него никого нет. Он чесал свою уже коротко отросшую бороду и шмыгал носом, как простуженный. Но все-таки в конце концов не выдержал, поднял на сиденье Асю, Маратика и расцеловал их.