Смерти больше нет.Смерти больше нет.Больше нет.Больше нет.Нет. Нет.Нет.Смерти больше нет.Есть рассветный воздух.Узкая заря.Есть роса на розах.Струйки янтаряна коре сосновой.Камень на песке.Есть начало новойклетки в лепестке.Смерти больше нет.Смерти больше нет.Будет жарким полдень,сено — чтоб уснуть.Солнцем будет пройденполовинный путь.Будет из волоконскручен узелок, —лопнет белый кокон,вспыхнет василек.Смерти больше нет.Смерти больше нет!Родился кузнечикпять минут назад —странный человечек,зелен и носат:У него, как зуммер,песенка своя,оттого что япять минут как умер…Смерти больше нет!Смерти больше нет!Больше нет!Нет!
Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.
Шла по улице девушка. Плакала
Шла
по улице девушка. Плакала.Голубые глаза вытирала.Мне понятно — кого потеряла.Дорогие прохожие! Что же выпроскользнули с сухими глазами?Или вы не теряете сами?Почему ж вы не плачете? Прячетесвои слезы, как прячут березыгорький сок под корою в морозы?..
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
ЧЕРНОВИК
Это было написано начерно,а потом уже переиначено(поре-и, пере-на, пере-че, пере-но…) —перечеркнуто и, как пятно, сведено;это было — как мучаться начато,за мгновенье — как судорогой сведено,а потомпереписано заново, начистои к чему-то неглавному сведено.Это было написано начерно,где все больше, чем начисто, значило.Черновик—это словно знакомство случайное,неоткрытое слово на „нео“,когда вдруг начинается необычайное:нео-день, нео-жизнь, нео-мир, нео-мы,неожиданность встречи перед дверьминезнакомых — Джульетты с Ромео.Вдруг —кончается будничность!Начинается будущностьновых глаз, новых губ, новых рук, новых встреч,вдруг губам возвращается нежность и речь,сердцу — биться способность.как новая областьвдруг открывшейся жизни самой,вдруг не нужно по делу, не нужно домой,вдруг конец отмиранию и остыванию,нужно только, любви покоряясь самой,удивляться всеобщему существованиюи держатьи сжимать эту встречу в руках,все дела посторонние выронив…Это было написано все на листках,рваных, разных размеров, откуда-то вырванных.Отчего же так гладко в чистовике,так подогнано все и подобрано,так уложено ровно в остывшей строке,после правки и чтенья подробного?И когда я заканчивал буквы стиратьдля полнейшего правдоподобия —начинал, начинал, начинал он терятьвсе свое, всее мое, все оссбое,умирала моя черновая тетрадь,умирала небрежная правда помарок,мир. который был так неожидан и яроки который увидеть сумели бы вы,в этом сам я повинен, в словах не пришедших,это было как встречадвух — мимо прошедших,как любовь, отвернувшаяся от любви.
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
СТРОКИ В СКОБКАХ
Жил-был — я.(Стоит ли об этом?)Шторм бил в мол.(Молод был и мил…)В порт плыл флот.(С выигрышным билетомжил-был я.)Помнится, что жил.Зной, дождь, гром.(Мокрые бульвары…)Ночь. Свет глаз.(Локон у плеча…)Шли всю ночь.(Листья обрывали…)„Мы“, „ты“, „я“нежно лепеча.Знал соль слез(Пустоту постели…)Ночь без сна(Сердце без тепла) —гас, как газ,город опустелый.(Взгляд без глаз,окна без стекла).Где ж тот снег?(Как скользили лыжи!)Где ж тот пляж?(С золотым песком!)Где тот лес?(С шепотом — „поближе“.)Где тот дождь?(„Вместе, босиком!“)Встань. Сбрось сон.(Не смотри, не надо…)Сон не жизнь.(Снилось и забыл).Сон как мохв древних колоннадах.(Жил-был я…)Вспомнилось, что жил.
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
БОЙ БЫКОВ
В. В. Маяковскому
Бой быков!Бой быков!Бой!Бой!Прошибайтепроходыголовой!Сквозь плакаты,билетыномера —веера,эполеты,веера!..Бой быков!Бой быков!Бой!Бой!А в соведствес оркестровой трубой,поворачиваячерныйбок,поворачивалсячерныйбык.Он томился, стеная:— Мм-му!..Я бы шею отдалярму,у меня перетяжкимышц,что твои рычаги,тверды, —я хочу для твоихдомищрыть поля и таскатьпуды-ы…Но в оркестре гудиттруба,и заводит печальскрипач,и не слышит ужетолпапридушенный бычачийплач.И толпе нипочем!Голубым плащомсам торреро укрыл плечо.Надо брови емуподчеркнуть ещеи взмахнутьголубым плащом.Ведь недаром улыбкана губах той,и награда емуза то,чтобы, ярче розыперевитой,разгоралсяего задор:— Торреадор,ведисмелеев бой!Торреадор!Торреадор!Пускай грохочет в груди задор,песок и кровь — твоя дорога,взмахни плащом, торреадор,плащом, распахнутым широко!..Рокот кастаньетный — цок-там и так-там,донны в ладоши подхлопывают тактам.Встал торреадор, поклонился с тактом, —бык!бык!!бык!!!Свинцовая муть повеяла.— Пунцовое!— Ммм-у!— Охейло!А ну-ка ему, скорей — раз!Бык бросился.— Ммм-у!— Торрейрос.Арена в дыму. Парад — ах!Бросается!— Ммм-у…— Торрада!Беснуется галерея,Тореро на…— Ммм-у!..— Оррейя!Развеялась, растаялагалерея и вся Севилья,и в самое бычье хайловпивается бандерилья.И — раз,и шпагойв затылоквлез.И красного черный ток, —и птичьей стаейс окружных местза белым платкомполетел платок.Это:— Ура!— Браво!!— Герой!!!— Слава ему!— Роза ему!А быкдаже крикнуть не может:ой!Ондавится хриплым:— Ммм-уу…Я шеюхотел отдатьярму,ворочатьмышщшатуны,чтоб
житьна преломего корму…Мммм…нету меняво ртуслюны,чтобплюнутьв глазаему!..
Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.
СОН ВО СНЕ
1
Кричал я всю ночь.Никто не услышал,никто не пришел.И я умер.
2
Я умер.Никто не услышал,никто не пришел.И кричал я всю ночь.
3
— Я умер! —кричал я всю ночь.Никто не услышал,никто не пришел…
Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.
ТБЦ
Роза, сиделка и россыпь румянца.Тихой гвоздики в стакане цвет.Дальний полет фортепьянных романсов.Туберкулезный рассвет.Россыпь румянца, сиделка, роза,крашенной в осень палаты куб.Белые бабочки туберкулезас вялых тычинок-губ.Роза, сиделка, румянец… Втайне:„Вот приподняться б и „Чайку“ спеть!..“Вспышки, мигания, затуханьяжизни, которой смерть.Россыпь румянца, роза, сиделка,в списках больничных которой нет!(Тот посетитель, взглянув, поседел, какзимний седой рассвет!)Роза. Румянец. Сиделка. Ох, какв затхлых легких твоих легкобронхам, чахотке, палочкам Коха.Док-тора. Кох-ха. Коха. Кохх…
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
ПОГУДКА О ПОГОДКЕ
Теплотой меня пои,поле юга — родина.Губы нежные твои —красная смородина!Погляжу в твои глаза —голубой крыжовник!В них лазурь и бирюза,ясно, хорошо в них!Скоро, скоро, как ни жаль,летняя долина,вновь ударится в печальдождик-мандолина.Листья леса сгложет медь,станут звезды тонкими,щеки станут розоветь —яблоки антоновки.А когда за синью утрлес качнется в золоте,дуб покажет веткой: тутклад рассыпан — желуди.Лягут белые поляснегом на все стороны,налетят на куполасарацины — вороны…Станешь, милая, седеть,цвет волос изменится.Затоскует по водеводяная мельница.И начнут метели вытьснежные — повсюду!Только я тебя любитьи седою буду!
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
СЕНТЯБРЬСКОЕ
Моросит на Маросейке,на Никольской колется…Осень, осень-хмаросейка,дождь ползет околицей.Ходят конки до Таганкито смычком, то скрипкою…У Горшанова цыганкив бубны бьют и вскрикивают!..Вот и вечер. Сколько слякотиваши туфли отпили!Заболейте, милый, слягте —до ближайшей оттепели!
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
ЛЮБОВЬ ЛИНГВИСТА
Я надел в сентябре ученический герб,и от ветра деревьев, от веток и вербя носил за собою клеенчатый горб —словарей и учебников разговор.Для меня математика стала бузой,я бежал от ответов быстрее борзой…Но зато занимали мои вечера:„иже“, „аще“, „понеже“ et cetera…Ничего не поделаешь с языком,когда слово цветет, как цветами газон.Я бросал этот тон и бросался потомна французский язык:Nous etions… vous etiez… ils ont…Я уже принимал глаза за латуньи бежал за глазами по вечерам,когда стаей синиц налетела латынь:„Lauro cinge volens, Melpomene, comam!“Ax, такими словами не говорят,мне поэмы такой никогда не создать!„Meine liebe Mari“, — повторяю подряди хочу по-немецки о ней написать.Все слова на моей ошалелой губе —от нежнейшего „ах!“ до плевков „улюлю!“.Потому я сегодня раскрою тебесразу все:„amo“,„liebe dich“и „люблю“!
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
В ЧЕРНОМОРСКОЙ КОФЕЙНЕ
О, город родимый!Приморская улица,где я вырасталбосяком голоштанным,где ночьюодним фонарем караулятсядома и акации,сны и каштаны.О, детство,бегущее в памяти промельком!В огне камелькаоткипевший кофейник…О, тихо качающиесяза домикомпрохладные пальмыкофейни!Войдите!И там,где, столетье не белены,висят потолки,табаками продымленные,играют в очкохудощавые эллины,жестикулируютчерные римляне…Вы можете встретитьв углу Аристотеля,играющегов домино с Демосфеном.Они свою мудростьдавненько растратилипо битвам,по книгам,по сценам…Вы можете встретитьза чашкою „черного“ —глаза Архимеда,вступить в разговоры:— Ну как, многодумный,земля перевернута?Что?Найдена точка опоры?Тоскливый скрипачсмычком обрабатываетна плачущей скрипкеглухое анданте,и часто —старухой,крючкастой,горбатою,в дверях появляетсяДанте…Дела у поэтане так ослепительны(друг дома Виргилийувез Беатриче)…Он перцем торгуетв базарной обители,забытысонеты и притчи…Но чудится — вот-вотнавяжется тема,а мысль налетитна другую — погонщица, —за чашкою кофеначнется поэма,за чашкою кофеокончится…Костяшками игрскликаются столики;кривапотолка дымовая парабола.Скрипач на подмосткахтрясется от коликов;Философы шепчут:— Какая пора была!..О, детство,бегущее в памяти промельком!В огне камелькаоткипевший кофейник…О, тихо качающиесяза домикомпрохладные пальмыкофейни.Стоят и не валятсядымные,старыелачуги,которым свалиться пристало…А люди восходяти сходят, усталые, —о, жизнь! —с твоего пьедестала!