Если бы Пушкин…
Шрифт:
Розанов, в сущности, пытается объяснить здесь некий психологический феномен, названный им «врожденной рукописностью души». Парадокс состоит в том, что напечатанное никогда не воспринималось им как опубликованное. Оно казалось ему как бы брошенным в пропасть. (В другом месте он так прямо и говорит: «Писал, точно кидал в пропасть».) Это врожденное свойство приучило его обходиться совсем без «внимателя, сопереживателя».
Ему не нужна эта таинственная, мистическая связь с собеседником, подобная магнитному полю. У него лишь одна маниакальная страсть: самовыражение. Только одно его по-настоящему мучит — это то, что написанное, зафиксированное, как бы близко
…Из безвестности приходят наши мысли и уходят в безвестность.
Первое: как ни сядешь, чтобы написать то-то: сядешь и напишешь совсем другое.
Между «я хочу сесть» и «я сел» — прошла одна минута. Откуда же эти совсем другие мысли, на новую тему, чем с какими я ходил по комнате, и даже садился, чтобы их именно записать…
Тот «неумолчный шум в душе», к которому он так мучительно прислушивается, все равно не может быть выявлен, реализован, зафиксирован. Это безнадежно. «Наши мысли» приходят из безвестности и уходят в безвестность.
И все-таки, вопреки логике, вопреки здравому смыслу, словно побуждаемый какой-то таинственной силой, он продолжает самообнажаться, беспощадно и сладострастно фиксируя (стараясь зафиксировать) каждый мимолетный «вздох» своей души.
Он фиксирует все самое сокровенное, самое интимное, то, что не может, да и не должно, никого касаться:
Прочел маме (в корректуре).
— Как мне не нравится, что ты все это записываешь. Это должны знать Ты и Я. А чтобы рынок это знал — нехорошо…
Он не возражает. Он и сам знает: «Нехорошо». Но он пренебрегает соображениями такого рода.
Как мы помним, подобными соображениями пренебрегал и Толстой. Пренебрегал и даже уверял себя, что это «не безнравственно». Но у Толстого была огромная энергия заблуждения. Он не сомневался, что пресловутая «безнравственность» художника оправдана тем «благотворным» влиянием, какое имеет подлинное искусство на душу читателя.
У Розанова эта энергия заблуждения отсутствует начисто.
Хочу ли я действовать на жизнь? Иметь влияние?
Не особенно.
И все-таки он неустанно занят всепоглощающим вслушиванием в себя. Вслушивается, фиксирует, ловит каждый «выдох» души и тащит «на рынок» самое интимное, самое сокровенное. Во имя чего? Зачем?
Может быть, сокрытый двигатель этой энергии — тщеславие?
Нет, не тщеславие:
…Да, я приобрел «знаменитость»…
О, как хотел бы я изодрать зубами, исцарапать ногтями эту знаменитость, всадить в нее свой гнилой зуб, последний зуб.
И все поздно…
О, как хотел бы я вторично жить, с единственной целью — ничего не писать.
Эти строки — они отняли у меня все; они отняли меня у «друга», ради которого я и должен был жить, хотел жить, хочу жить.
А «талант» все толкал писать и писать.
После «Уединенного» окончательно утвердилось мнение, что Розанов — человек без «Бога в душе», человек, для которого нет ничего святого.
Сам Розанов этой всеобщей уверенности не опровергал.
Убеждения? Равно наплевать!..
Папироска после купанья, малина с молоком, малосольный огурец в конце июня, да чтоб сбоку прилипла ниточка укропа (не надо снимать) — вот мое «17 октября». В этом смысле я «октябрист».
Можно предположить, что это — ирония по поводу всякого рода «лжеубеждений», «псевдоубеждений». Насмешка над теми, для кого понятие «Бога в душе» сводится
исключительно к политической платформе. Я-де, мол, циник в политике, потому что я всю эту вашу политику и в грош не ставлю. Октябрист, кадет, эсер, эсдек. Не все ли равно? Все это суета сует и чушь собачья по сравнению с истинными, высшими духовными ценностями…Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что и так называемые высшие духовные ценности отнюдь не являются для Розанова святыней. Истовый русофил, готовый глотку перегрызть каждому, кто позволит (или позволял) себе худое слово о России, с ненавистью называвший Щедрина «матерым волком», который «наелся русской крови и сытый отвалился в могилу», Розанов вдруг признается:
Вот и я кончаю тем, что все русское начинаю ненавидеть…
Эти заспанные лица, неметеные комнаты, немощеные улицы…
Противно, противно.
Что же побуждает его так страшно выворачиваться наизнанку, не опасаясь показаться и себе и другим отвратительным, отталкивающим, вызывающим последнюю степень омерзения?
Со времени «Уединенного» окончательно утвердилась мысль в печати, что я — Передонов, или — Смердяков. Мерси!
Быть до такой степени равнодушным к такому отзыву можно, либо бесконечно презирая все и вся (то есть действительно ощущая себя Передоновым и Смердяковым), либо точно зная: «Пусть себе заблуждаются! Мне-то ведь лучше, чем кому-либо, известно, что я — не Передонов и не Смердяков!»
Но Розанов ничуть не задет этим всеобщим мнением о себе совсем по другой причине. Его «позицию» можно сформулировать так:
— Передонов?.. Смердяков?.. А хоть бы и так… Какое это имеет значение? Ведь это же Я…
Единственный смысл своей жизни, единственную цель бытия Розанов видит в том, чтобы прислушиваться к тому «неумолчному шуму», который идет в его душе. «Душа дохнула» — это для него высшая, всепоглощающая, единственная ценность. Что именно она при этом «выдохнула», как проявила себя, иначе говоря, какова эта душа, — все это совершенно несущественно. Важно, что это — ЕГО душа! А до остального ему нет дела.
Как написал один забытый поэт:
Я судьбу мою горькую, мрачную Ни на что не желаю менять. Начал я мою жизнь неудачную, — Я же буду ее и кончать! Больше Бога, Героя и Гения Обожаю себя самого, И святей моего преклонения Нет на нашей земле ничего. Неудачи мои и пороки, И немытый, в расчесах, живот, И бездарных стихов моих строки, И одежды заношенной пот — Я люблю бесконечно, безмерно, Больше всяких чудес бытия, Потому что я знаю наверно, Что я — это я!Стихотворение принадлежит Александру Тинякову, и взято из его «Третьей книги стихов», вышедшей в 1925 году в Ленинграде. (На титульном листе значится: «Издание автора».)
В этих стихах словно бы заговорил сам, собственной персоной, «человек из подполья» Достоевского. Тот самый, который честно говорил о себе:
…На деле мне надо знаешь чего? Чтоб вы провалились, вот чего. Мне надо спокойствия. Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас за копейку продам. Свету ли провалиться иль мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить…